Крайние дома - Александр Фрост

Астахов дочитал приписку в подвале, при свете настольной лампы, в час ночи.

Он перечитал её трижды.

Потом поднялся наверх, вышел в сени, постоял в темноте и сказал вслух:

— Угол за ларём твой. Отдаю.

Слесаря звали Кожухарь.

Астахов узнал об этом на третий день работы по списку, и сначала решил, что ошибся, а потом позвонил.

— Богдан Тарасович.

— Слушаю.

— Кожухарь Валерий Тарасович, тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года рождения, умер двадцать восьмого октября позапрошлого года.

В трубке было молчание.

— Мой брат, — сказал Кожухарь.

Они встретились через час, в той же столовой на Стеклова, где кормили дёшево и невкусно.

— Валерка был старше на семь лет, — сказал следователь. — Слесарь-инструментальщик, тридцать лет на комбинате. Не пил. Жил один, развёлся в девятом.

— Как он умер?

— Дома, — сказал Кожухарь. — Соседка увидела, что почта копится, вызвала участкового. Он лежал на кухне. Сердце.

— Вскрытия не было.

— Не было, — сказал следователь. — У него была гипертония, он наблюдался. Врач выдал справку.

Он посмотрел в свой чай.

— Я тогда работал по одному делу и приехал на третий день, — сказал он. — И, Михаил Сергеевич, я вам сейчас скажу то, чего никому не говорил.

— Слушаю.

— Я его хоронил и не задал ни одного вопроса, — сказал Кожухарь. — Я двадцать четыре года в следствии. Мне достаточно посмотреть на кухню, чтобы понять, что человек ел в последний раз и в котором часу. А я приехал, посмотрел, обнял племянницу и уехал.

— Это нормально.

— Это ненормально, — сказал следователь. — Это как раз то, о чём я вам говорил в декабре: вокруг человека, за которым долго смотрят, портится воздух. А тут вокруг человека, который умер, не задали ни одного вопроса — и я в том числе.

Он поднял голову.

— Зачем он вам? — спросил он.

Астахов помолчал.

— Богдан Тарасович. Ваш брат когда-нибудь говорил странное?

— Что вы имеете в виду?

— Про людей, — сказал Астахов. — Что у кого-то лицо не то. Что кто-то не тот, кем кажется.

Кожухарь очень медленно поставил чашку.

— Один раз, — сказал он.

— Когда?

— За месяц до смерти, — сказал следователь. — Он мне позвонил вечером, а он никогда не звонил вечером. И спросил, можно ли к нам официально прийти, если ты видел то, чего не бывает.

— И что вы ответили?

— Я ответил, что можно, — сказал Кожухарь, — и что я его послушаю, и что мы разберёмся.

Он выдержал паузу.

— И потом я спросил, не пьёт ли он, — сказал следователь.

Он смотрел в стол.

— Он засмеялся и сказал, что пошутил, — сказал Кожухарь. — И мы поговорили про рыбалку, и он положил трубку, и через месяц его не стало.

Столб у дома, где жил Кожухарь Валерий Тарасович, стоял на углу Литейной и Кузнечного переулка.

Астахов приехал туда в конце марта, вечером, и нашёл насечки за восемь минут.

Три косые, на высоте человеческого роста, с той стороны, которая смотрит в глухую стену.

За полтора года кора вокруг них потемнела и подсохла.

Он сфотографировал.

На снимке был столб.

Он стоял под ним минут пятнадцать, потом позвонил Литвину.

— Гордей Никитич. Литейная, восемьдесят четыре. Вы бывали там?

— Бывал, — сказал дворник. — Я там племянницу навещаю, у неё дом рядом.

— Кожухарь Валерий Тарасович, слесарь. Знали?

— Нет, — сказал Литвин.

— А в октябре позапрошлого года вы там были?

Литвин помолчал.

— Был, — сказал он. — Я в октябре всегда бываю, у неё день рождения двадцать второго.

— Вы там ничего не чуяли?

В трубке было долгое молчание.

— Товарищ майор, — сказал Литвин наконец. — Я вам сейчас скажу, и мне будет плохо.

— Говорите.

— Я там чуял, — сказал дворник. — Двадцать второго октября позапрошлого года. Я вышел от племянницы в девять вечера, шёл к остановке, и от одного мужика на углу тянуло.

— Закипающим?

— Ровным, — сказал Литвин. — Как из погреба.

Астахов стоял у столба, и у него стало холодно в затылке.

— Как от той женщины с бумажки?

— Как от той женщины с бумажки, — сказал Литвин. — Я тогда впервые в жизни это почуял и не понял, что это, и решил, что мне померещилось от вина, я у племянницы полстакана выпил.

Он выдохнул в трубку.

— Я тогда никому не сказал, — проговорил он. — И через шесть дней там человек умер, и я про это даже не узнал.

К Ильчукам Астахов заехал в конце марта, в тридцать четвёртый раз.

Ксюша была на сессии, Марина работала во вторую смену, и они с Ильчуком сидели на кухне вдвоём.

— Как зима? — спросил Астахов.

— Ровно, — сказал Ильчук. — В январе один раз, в феврале ни разу.

— Что было в январе?

— Ничего особенного, — сказал он. — Я на работе поспорил с мастером, и мне очень захотелось его ударить. Я вышел на улицу и стоял двадцать минут.

— И?

— И не ударил, — сказал Ильчук. — И потом два дня разбирал, почему захотелось.

Он повертел кружку.

— Михаил Сергеевич. Я вас спрошу.

— Спрашивайте.

— У вас что-то плохое, — сказал Ильчук.

Астахов поднял голову.

— С чего вы взяли?

— Вы третий раз подряд приезжаете и не спрашиваете про Ксюшу, — сказал Ильчук. — Вы всегда спрашивали первым делом, а последние три раза — нет.

Астахов помолчал.

— Я узнал одну вещь про свою семью, — сказал он.

— Плохую?

— Не знаю, — сказал Астахов. — Я узнал, что мы записаны в собственной книге. Как порода. С признаками и с приговором.

Ильчук поставил кружку.

— И какой приговор?

— Не знаю, — сказал Астахов. — Страница обрывается.

Ильчук долго молчал.

— Я вам скажу, что я про это думаю, — проговорил он наконец. — Я, конечно, никто, я три с половиной года на свете. Но у меня в этом деле есть личный опыт.

— Говорите.

— Обо мне тоже написано, — сказал Ильчук. — Вы мне сами сказали в позапрошлом феврале: «опасен при условии».

—