и строго сказал Гусю: — Только теперь я — глава Комитета Спасения! Только так и примем.Он посмотрел на меня… — Согласен, мне власть нах не сдалась, наелся, — ответили в рации. — Но давайте тогда готовьтесь принимать… мы скор… пжл…Но не успел неизвестный радист, хотя Лыньков его фамилия же, закончить свою мольбу, как эфир грубо, с электронным щелчком перерезала другая передача.— Все сдохли Комитет гребанный. А кто еще не сдох — тех я лично урою. Сегодня же! — злобно, выплевывая каждое слово, вклинился в этот отчаянный призыв другой голос.По спине пробежал неприятный холодок. Этот хриплый, полный маниакальной, неприкрытой ярости голос я слышал в своей всего единожды, но теперь совершенно точно не забуду уже никогда…Это был тот самый главарь ремонтников. Тот самый наглухо отбитый ублюдок, который еще недавно самоуверенно угрожал мне по связи и высокомерно назначал личную встречу на четыре часа дня, уже сегодня. И сейчас, судя по дерганым интонациям, он был абсолютно, тотально не в себе. Значит, своим ночным рейдом и диверсиями мы укололи его очень больно, ударили в самую уязвимую точку. Но с другой стороны, это была отвратительная новость. Загнанный в угол, взбешенный и потерявший берега человек способен на самые неадекватные, параноидальные и кровавые поступки, просчитать которые нам теперь будет крайне сложно. Зверь окончательно сорвался с цепи.— Теперь мне нужна еще и голова вашего Корзуна! Я так сказал, или сдохните! Гусь посмотрел на меня. Реакция в ответ на такой взгляд была молниеносной. Я схватился за автомат.— Да ты чего? Даже обидно. Дай-ка! — сказал Гусь и взял рацию. — Слышь, утырок, часы твои сочтены. Уходи из части, проживешь лишнюю минуту. Мы ушатаем тебя, чмо петушиное.Он отдал рацию… — Ну вот, теперь и у меня нет пути назад. Так что… повоюем, — сказал он.Я усмехнулся, взвесил в руке тяжелую угловатую рацию. Черный матовый пластик холодил ладонь. Секунду я колебался, вслушиваясь в мерное шипение статики из динамика, но затем большой палец с силой вдавил ребристую кнопку тангенты. Решил, что ответить необходимо, даже если по сути моего мнения никто и не спрашивал.— Это Александр Корсун, — произнес я ровным, лишенным эмоций голосом, отпустил кнопку и выждал паузу.Тишина в эфире казалась почти осязаемой.— Молчит? — спросил Гусь. — Смирился петушара.— Из тебя дипломат, как из дерьма автомат, — казал я, все еще ожидая ответа.Мысленно приготовился к тому, что прямо сейчас из рации выплеснется грязевой поток отборных матерных конструкций. Однако тот, от кого я ожидал немедленной истерики, молчал.Я снова нажал кнопку: — Я считаю, пока мы еще до конца не перебили друг друга, нам стоило бы определить хотя бы базовые основы нашего общежития. Не скажу, что я сильно доволен соседом, который готов сносить критически важные здания и бить из тяжелого по моим людям, укрывшимся в этих строениях.— Ты… мразота… ты выступаешь на стороне этих тварей, и ты добивал моих людей! — рация наконец-то взорвалась искаженным, захлебывающимся от ненависти голосом. Человек на той стороне не кричал, он шипел, как прижатая сапогом гюрза.В любой другой ситуации я бы предпочел вообще не мараться об эту мразь, но в условиях городских боев каждый контакт — это разведка. Нужно было говорить, чтобы прощупать собеседника, понять степень его неадекватности и вычислить болевые точки. Судя по той звериной злобе, что сочилась сквозь радиопомехи, договариваться нам было не о чем.— Пока ты не решил, что имеешь полное право бить по медицинскому центру, куда мы эвакуировали гражданских, твои бойцы находились под нашим плотным наблюдением, без огневого контакта, — я намеренно сохранял ледяной, протокольный тон. — Мы их вели. Но не трогали. И вероятнее всего, не тронули бы вовсе, разойдясь краями. Но ты ударил первым.Со стороны мои нравоучения могли показаться нелепыми. Словно один обиженный ребенок в песочнице выговаривает другому за отнятую пластиковую формочку, пока вокруг рушится мир. Однако я делал это не ради справедливости. Учитывая явный психологический надрыв моего визави, я рассчитывал, что в приступе ярости он сболтнет лишнего.— Мне не о чем с тобой договариваться, падаль! — динамик хрипел, захлебываясь слюной невидимого собеседника. — Власть в городе уже определилась! И это точно не ты и не твой хваленый комитет…Мне жутко захотелось вставить ремарку, что комитет этот вовсе не мой, и уж точно я его никогда не хвалил, но я прикусил язык, позволяя ублюдку выговориться.— Воздух!! — истошный, срывающийся крик Гуся разорвал напряжение момента. Боец, до этого молчаливой тенью стоявший рядом и слушавший переговоры, резко вскинул голову.
Я инстинктивно вжал голову в плечи. Мы находились в слепой зоне между кирпичной стеной хрущевки и ржавой тушей КАМАЗа. Из узкого серого просвета между крышами, с отвратительным, сверлящим мозг жужжанием, похожим на звук гигантской разъяренной осы, прямо на нас пикировал четырехвинтовой беспилотник. Обычный гражданский «Мавик», как я уже успел научиться их классифицировать.
Но под брюхом этой пластиковой игрушки болталась смерть — кустарно примотанная синей изолентой банка, в которой угадывалась граната от подствольника. Камера дрона хищно дернулась, сканируя нас своим стеклянным глазом.
Мы брызнули в разные стороны, как тараканы от включенного света. Даже несмотря на то, что «тапок», которым нас хотели прихлопнуть, не такой и страшный, подствольная граната не способна убить всех нас, даже если бы мы стояли истуканами. Но вот калеками сделать — вероятно.
Дрон, проигнорировав меня — видимо, в моей потрепанной, полубутафорской одежде, с кольчужкой оператор не разглядел приоритетной цели — резко заложил вираж, устремляясь за закованным в тактическую снарягу Гусем и двумя его бойцами.
И тут время словно замедлилось. Лиза, оказавшаяся сбоку от траектории полета, даже не попыталась укрыться. Она встала в идеальную стойку, к слову сказать, очень красиво выглядела, как специально позировала для глянцевого журнала, обеими руками сжимая рукоять пистолета.
— Бах! Бах! — дульное пламя дважды распороло сумрак двора. Звон стреляных гильз по асфальту слился с пронзительным воем взбесившихся винтов.
Оператор дрона, видимо, запаниковал от плотного огня и инстинктивно дернул стики на пульте, одновременно сбросив груз.
Сброс произошел слишком рано и не по цели. Самодельная бомба, кувыркаясь, пролетела мимо укрывающихся бойцов. Грохнуло так, что по ушам резануло болью. Взрывная волна отразилась от стен высотных зданий, где мы были, подняла с земли облако цементной пыли и мелкого крошева, шрапнель со злым свистом вгрызлась в покрышки КАМАЗа и кирпичную кладку всего в пяти метрах от нас.
Но