Мертвая тишина. Том 3 - Денис Старый
В наступившей, звенящей тишине, нарушаемой лишь звоном в моих контуженных ушах, рация, которую я все еще сжимал в руке, снова ожила.
— Эй… Эй там! — голос Ремонтника изменился до неузнаваемости. Он дрожал. Так стучат зубами дети, перекупавшиеся в ледяной реке. Так срывается голос у человека, которого бьет неконтролируемый адреналиновый озноб. — Зассун… или Корзун, как тебя там, не знаю… Живой? Ты зря это начал… Под нас пошел бы, горя бы не знал…
Это был голос человека, чей рассудок трещал по швам.
Я поднес рацию к губам, собираясь жестко ответить на эту жалкую попытку прощупать результаты удара, но тяжелая ладонь Гуся легла мне на запястье. Он тяжело дышал, стряхивая с плеч бетонную крошку, но глаза его смотрели предельно холодно.
— Не отвечай ему, командир, — ровно произнес Гусь. — Тишина его сожрет. Неизвестность бесит таких самодовольных ублюдков больше всего. Давай получим эмоционально нестабильного, дерганого противника, вместо хладнокровного и рационального. Пусть думает, что убил нас, или пусть гадает, почему мы молчим.
— Да он видел все в мониторе, — проявил я сомнение.
— Пусть даже так, — уверенно сказал Гусь.
Согласен… Хотелось, конечно, загнуть трехэтажного, чтобы разрядиться психологически, но этого от меня и ждут. Пусть нервничает в неизвестности и в беспомощности.
Я посмотрел на развороченный асфальт, на куски пластика, оставшиеся от дрона, и молча кивнул. Гусь был абсолютно прав. Но рацию я, разумеется, прицепил на разгрузку. По словам спецуры, этот аппарат добивал почти на весь город. И учитывая, что обезумевшие группировки сейчас вряд ли заморачивались со сложным шифрованием, выплевывая в эфир все свои страхи, приказы и угрозы — этот кусок пластика с антенной был нашим главным ключом к выживанию в этой городской мясорубке.
Кто владеет информацией, тот владеет миром? Такая вроде бы поговорка бытовала. Я миром владеть не желаю. А вот создать свой мирок, с системой, свое небольшое государство, пусть и в отдельно взятом микрорайоне не самого большого города — это осязаемая цель.
Под мерный, утробный рокот дизельного двигателя я продолжал прокручивать в голове одну и ту же мысль. Мне нужно было связаться с теми из наших союзников, кто, как я рассчитывал, пережил тот рейс, выжил, как я был уверен при крушении самолета, и выпал из времени вместе с нами.
Если отбросить панику, логика кричала о том, что эти события намертво связаны: срабатывание экспериментального прибора на борту самолета, наше неминуемое падение и этот безумный хроно-сдвиг. Мы провалились на двадцать шесть лет вперед, очнувшись прямо накануне, а точнее, в самом жерле всеобщего Апокалипсиса.
Я не был технарем или ученым. Моя роль была куда прозаичнее — я представлял интересы Республики Беларусь, страны, чьи спецслужбы приложили титанические усилия, чтобы этот артефакт вообще оказался в руках союзников. Но среди пацанов-россиян были профильные спецы. И если кто-то мог распутать этот клубок, то только они.
Не было сомнений, что тот прибор, что мы везли из Югославии и все вот это… Что оно связано друг с другом.
Эти мысли крутились в моем воспаленном мозгу, пока наш КАМАЗ, закладывая широкую дугу, пробирался по мертвым улицам к медицинскому центру. Мы проезжали хрущевки, потом выехали в новый микрорайон, который был и побольше нашего, но не располагался так, словно бы отдельный городок, через леса, сосонники и палисады, в которых виднелись здания больниц и поликлиники.
Стрельба Лизы не прошла даром. Резкие звуки выстрелов сработали как гонг. Из темных провалов парадных на улицы начали выползать они — молчуны. Мы наблюдали их издали, проезжая мимо громады торгового центра.
Мы так и не добрались до него в прошлые вылазки, но даже с нашего ракурса было видно: исполинское здание, занимаемое тысячи квадратных метров выпотрошено подчистую. Там, где когда-то парковались машины зияла пустота. Только с десяток легковушек сиротливо стояли, словно бы верные псы, ожидающие своих хозяев, когда те выйдут с полными руками покупок и откроют багажник.
Вокруг были следы разграбления. Какие-то коробки метал из стороны в сторону ветер. Были разорванные пакеты, в которые, наверное, наложили больше, чем выдерживали они вес. Но никто не подобрал то, что выпало. Сейчас все и все делают, живут на бегу. На тихом, беззвучном, бегу. В движении жизнь. Нет, эта жизнь еще и в тишине.
Разграбленный ТЦ давал слабую, но надежду — значит, жизнь здесь еще теплится. Ремонтники, запершись на своей военной базе, явно не горели желанием контролировать каждый метр вокруг себя. Хотя торговый центр находился от них в более чем в трех километрах и через частный сектор и высотные дома.
И это играло нам на руку. Появилась робкая теория, что в этих каменных джунглях могут прятаться небольшие, а может, и вполне солидные общины выживших, ведущие тихий, скрытный образ жизни.
Наш отряд выживал только благодаря тому, что мы усвоили главное правило этого нового, больного мира. Когда сильно тихо и сгущаются сумерки — нужно шуметь. Тогда человек не превращается в нелюдя. Но когда шумишь, приходят другие, твари. Кто-то словно играл нами, как персонажами на сверхтяжелом уровне, не предоставляя покоя, а увлекая персонажей во все большие сложности.
Кризисных явлений — тех самых жутких метаморфоз, когда спящий человек ломается изнутри и перерождается в молчуна — в нашей группе не было уже давно. И дай бог, не будет больше никогда. Люди, сумевшие выжить в этом аду, очевидно, догадались о главном: нельзя спать по ночам. Именно во сне человек становился абсолютно беззащитен перед этой дрянью. До сих пор никто не понимал, что это — биологический вирус, психотронное воздействие или некая безумная программа. Но она вытравливала из человека душу, оставляя лишь неживую, движимую чудовищными инстинктами мразь.
— Сектора, парни, отмечайте всё! — скомандовал я в гарнитуру, когда КАМАЗ, тяжело переваливаясь на выбоинах, вывернул на центральный проспект огромного жилого массива. В наше время этого района здесь еще и в помине не было.
Мы обогнули школу, выезжали в частный сектор, на детские и спортивные площадки, которые когда-то явно же кишели детворой.
Впереди, прямо на пешеходном переходе, развернулась картина, от которой к горлу подкатила тошнота. Асфальт был залит черной, уже запекшейся кровью. Два человеческих тела были разорваны буквально в клочья, внутренности разбросаны на несколько метров вокруг.