Храмовница - Елена Александровна Тимофеева
С раницы прибежал Пыряк, притащил топлёного молока, хлеба, кусок мёду в сотах и велел к обеду в трапезную сойти, довольно в затворницах сидеть.
— Коль управлюсь с шитьём, приду, — посулила Демира.
А к полудню в дверь её горницы постучал лохматый, мающийся головной болью Булат.
— Доброго дня тебе, краса моя! — возвестил, вваливаясь в комнату и плюхаясь на кровать.
— Куда падаешь-то, хряк невыгулянный, смотри! — Демира толкнула его в бок. — Рубахи тут, измял все!
— О, прости, не углядел! — Булат отодвинулся. — Привёз я тебе платье-то! — сказал, протягивая девушке свёрток. — Ладно ли будет? Примерила бы! А вот ещё пряники тут, халва и сосульки сахарные. Только за раз не жри всё, а то жопа слипнется!
— Спасибо, золотой, — улыбнулась она. — Ты ступай. Я дошью, подарёнку твою надену и приду. Полюбуешься.
— Ты ж для Хрюши нарядиться придумала? — ревниво спросил Булат. — Думаешь, увидит тебя такой, так растает? Да его ничем не пробить! Кремень!
— Ладно, не болтай! — Вдруг краска залила щёки Демиры. — Иди! Спущусь скоро! Благодарствую за гостинцы!
— Должна будешь! — заявил молодой прохвост. — А запамятуешь — припомню! — многозначительно потряс пальцем перед её носом и вышел из комнаты.
Демира развязала лыковую верёвку и развернула кусок рогожи. Взяла в руки тонкую льняную ткань, осторожно встряхнула. Подошла к окну, ближе к свету и тихо охнула, залюбовавшись Булатовым подарком.
В её селении умелые мастерицы жили, всякую красу сотворить могли, но подобного прежде ей видеть не доводилось. Нежно-голубое платье! Чтоб такой цвет получился, черничным соком красить надо, да не передержать, следить, чтобы ровно легла краска, везде одинаково. Столько трудов, чтобы создать такое чудо! А нижняя юбка белая, точно снег, и тонкое кружево по подолу пришито, кокетливо выглядывает из-под верхней. По лифу спереди широкая кружевная полоса, а по бокам тесьма, вышитая синими и красными нитями. Рукав понизу тоже обшит тонким кружевом, от запястья до локтя прихвачен серебряной пряжкой. По спине шнуруется, и пояс, расшитый и серебряными бляшками украшенный, сзади завязывается в голубой бант.
Королеве платье подобное нашивать! Каких же денег стоит? Откуда ж раздобыл такие богатства пронырливый молодец? Нешто атаман из казны взять дозволил?
И рубашка нижняя оказалась в свёртке, тонкая, лёгкая и тоже с кружевами по вороту и даже по подолу — вот уж блажь царская, исподнее кружевом обшивать!
Демира сбросила с плеч шерстяной платок, сняла вязаную безрукавку, рубаху, штаны. Неспешно облачилась в обновки, жалея, что некому помочь, зашнуроваться потуже. Распустила волосы, эх, гребни бы хоть, приподнять с боков! Нечем заколоть, пусть свободно по спине спускаются. И обуться не во что. Не тяжёлые же сапоги, подкованные железом, надевать с таким платьем!
Девушка вздохнула. Что ж делать, пойдёт босая, небось не застудится, привычная! Деревенские ребятишки, бывало, до самых снегов босиком бегают.
Она отворила дверь и увидела за порогом пару новеньких лёгких деревянных башмачков. Демира наклонилась, подняла их, улыбнулась. До чего же угодил Булатка, верно, должна будет! Обулась, точно по ноге пришлись туфли, и, дробно стуча подошвами по ступенькам, поспешила вниз.
Разбойники садились за столы, да так и застыли с мисками в руках, головы повернули, рты разинули. Будто голубое облако спустилось с неба, наполнив зал весенним светом. Халзан замер, поражённый, атаман шумно вздохнул в немом восхищении, лишь Булат не смолчал, завопил в восторге:
— Впору! Ай, угадал! Ай да я! Умник, золотко! — по голове себя огладил и правой рукой левую пожал.
Разбойники грохнули дружным смехом.
— Иди сюда, краса моя! — Булат подбежал к девушке, подхватил её под руку, закружил по комнате. — Ай, как ладно, ай, до чего хорошо! — кричал в радостном упоении.
— Благодарствую, яхонтовый! — поклонилась Демира. — Угадал! Королеве такое платье нашивать да в великий праздник!
— А ты не королева? — поднял бровь Булат. — А кто тогда? Богиня! — заорал ликующе и захлопал в ладоши.
И опять весёлый смех дружно взлетел под потолочные балки.
— Айда за стол, — пригласил женский угодник и повёл Демиру за ручку. — Дорогу! — возвестил. — Дорогу королеве!
Разбойники послушно подвинулись, и Булат усадил нарядницу напротив атамана, сам рядышком зад примостил. Подал Демире кусок хлеба, вина налил в большую глиняную кружку.
— Только на подол не наляпай! — предупредил, подвигая к ней миску с похлёбкой.
— Под руку-то не каркай! — Мирон тут же рядом оказался, утирку девушке протянул. — На колени постели! — велел. — А то испортишь таку красоту!
Халзан с Хрюшей молчали, глаз с неё не сводили, а она смутилась вдруг, опустила голову, чувствуя, что румянец заливает щёки.
— Ну так вот, — вернулся к недосказанному Булат. — Я, значится, толечки въехал в город, до ярманки ще не добрался, как мне навстречу верховный жрец Кроноса с помогальником своим! И говорит: "Я тебя, добрый молодец, не впервой здесь вижу, а чей будешь, не припомню!"
— Ну? — Мирон, разливающий похлёбку, остановился, опустил черпак. — Как же вывернулся?
— А я пред Верховным на колени! — расхохотался Булат, отхлебнув вина. — "Отпусти грехи мои тяжкие, — взмолился, — блудный бес обуял душеньку, мочи нет, не справляюсь с плотским жаром!"
— Ну, тут-то не соврал! — согласился Халзан.
Хлопцы опять покатились со смеху.
— Верховный на меня зыркалки вылупил, — продолжал Булат, — и откуда ты, чадо грешное? Я ответствую, мол, из Магриба!
— Далековато заехал блуд почесать! — заметил атаман.
— Во, и жрец то же молвил! — кивнул рассказчик. — Потом спрашивает: "А с кем блудить-то надумал?" Я ему: "Что ты, слуга божий, как я могу девичье имя позорить? Не скажу!" Он тогда прикидывает: "А не к Малуше ли, лекаревой племяннице?" Я молчу. Он обратно вопрошает: "Не к Ясе ли, вдове цырульника?" Я головой лишь качаю, сам от земли очей не подымаю, бо грехи давят!
— Ой, умолкни, балалай! — не выдержал Пыряк. — Кишки от смеха свело, кусок в горло не лезет!
— Так что, отпустил тебе грехи-то жрец? — спросил Хрюша, отламывая горбушку хлеба.
— Не-а, не отпустил! — развёл руками Булат. — Но пару новых мест подсказал!
— Всё, баян, поесть дай, потом доскажешь!