Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Денег с меня стребовал, — закончил хитрец, — два золотых дал ему!

— Ого! — почесал бороду Мирон.

— Сказал, на жертвенник Кроносу положит и помолится о спасении моей блудной души! — пояснил Булат. — Да врёт, жадный пёс! Прикарманит!

— Ну, и ты прямиком потопал до тех баб, что Верховный с большого ума указал? — уточнил атаман.

— Не! — махнул рукой меньшой братец. — Сперва-то на ярманку, после на двор к Янису зашёл обедать, а опосля уж до их... А чё? — вскинулся. — Два золотых жрецу уплатил, имею право! Не все живут точно духи бестелесные! — поддел старшего. — Иные-то и живые люди!

— Как там Янис? — спросила Демира, которую не меньше прочих насмешил рассказ Булата.

— Жив-здав, — ответствовал тот, прикладываясь к кружке с вином. Вытер рот и доложил: — Обрубок-то твой в одной из комнат без памяти валяется. Хозяйка говорит, заражение пошло, не жилец он!

— Туда и дорога, — без сожаления заметила воительница.

— А твой привет правителю он передать успел, — продолжал Булат. — Когда припёрся на двор, то стребовал послать гонца в столицу! В ближние дни ждать большой отряд в Кирхук! Можно новое веселье придумать!

— Это пожалуйста! — не возражал атаман. — Доживём — посмотрим.

— Есть у меня одна задумка, — предложил Халзан. — Обсудим после обеда?

Демира не осталась слушать планы кампании, сослалась на неоконченную работу, ушла к себе. Порядком поднадоело ей шитьё за три-то дня, хотела уж закончить да убрать с глаз. А что решат, о том доложат.

Вниз сошла только к вечерней трапезе, да за стол не сразу села, походила по двору. Одурела от сидения в четырёх стенах и с наслаждением вдыхала сырой весенний воздух. Оглядывалась вокруг, отмечая с радостным удивлением, что снег повсюду стаял, высохли лужи, набухли на ветках почки, готовые брызнуть каплями зелёной листвы.

Осторожно ступала, приподняв юбки, боясь замарать подол, и туфельки жалела. Нет, такое платье не для разбойной жизни. Булат две дюжины штанов привёз, суконных и кожаных, надо выбрать, покуда разбойники все не растащили.

В дом возвращалась со спокойным умиротворением в душе и опять нечаянно подслушала разговор о себе. Мирон, стоя у печки и нагребая в миску кулеша, попенял Булату, что зря он привёз Демире платье, да ещё такое красивое.

— Сорвутся хлопцы, на неё глядя, — вздохнул озабоченно, — и так постятся уж сколь, а тут баба, да ещё такая!

— Не посмеют! — отрезал атаман. — Кому шибко надо, не держу, город близко! У кого зазнобушки там есть, а нет, так за добрый ужин с вином и серебро всякая согласится приласкать! А ты, малой, молодец! — сказал, хлопнув по плечу брата. — Ловко придумал с платьем тем! Ты ж коня хотел, белого, в серых яблоках, кажный грошик откладывал и разом все спустил!

— Ай! — махнул рукой Булат. — Ещё накоплю!

— Я тебе сам куплю коня! — посулил старшой. — Правильно сделал, что платье Демире привёз. Она же, — голос его вдруг дрогнул, и атаман неловко закашлялся, — девочка, — закончил сдавленно, — хоть и воин.

Демира зажала руками рот, чтобы не выдать себя, не всхлипнуть, не разрыдаться в голос, прокралась тихонько мимо них и побежала наверх. Захлопнула дверь, набросила крючок, упала на постель и в подушку выплеснулась, дала волю чувствам.

Однако голод не тётка, а чужой злой дядька. На пустое брюхо никак не получалось уснуть, и Демира спустилась в трапезную. Хлопцы уж все по кроватям разлеглись, только Булат с Бардашкой орали со двора матерные частушки:

— Ах, как быстро колесом

Наше время катится!

Кто не пьёт и не ебётся,

Опосля спохватится!

Прав был Мирон, а только и без Демиры они те же частушки орали и те же прихоти справляли.

На дне чугунка оставалось ещё кулеша на две миски, особенно вкусным показался он с голодухи. Посидеть бы ещё у печки, погреться, так вернутся эти два пропойцы, не отвяжешься от них. Весна в крови бурлит, на подвиги тянет. Демира налила в кувшин тёплой воды, поднялась в свою горницу, умылась, легла. Не шёл сон.

Она поднялась, подошла к окну. Постояла, глядя на звёзды в щёлочке ставен, потом набросила на плечи платок, взяла кремень, зажгла свечу и тихонько вышла из горницы.

Дверь Хрюшиной спальни открылась бесшумно, не скрипнули щедро смазанные салом петли. Лампа горела на сундуке у кровати, лежала развёрнутая карта, письменная палочка. Не спал начальник, думал, рассчитывал. Вскинулся, увидев мелькнувший в проёме огонёк свечи.

— Тс-с-с, атаман, не пугайся! — Демира затворила дверь. — Это я.

— Чего ты? — удивился Хрюша. Встал с кровати, шагнул в тень, устыдившись своей нижней рубахи и исподних штанов.

Она поставила свечу на пол, осветив другой угол комнаты. Подошла ближе.

— Замёрзла, — созналась, запахиваясь плотнее в платок.

— Упились опять мерзавцы, забыли дров подбросить, — досадливо хмыкнул начальник. — Сам схожу. Сейчас потеплеет, — накинул на плечи доху и вышел из комнаты, прежде чем Демира успела возразить.

А когда вернулся и увидел её, сидящую на сундуке, ахнул от неожиданности:

— Ты здесь? Иди к себе, я подбросил дров! Сейчас потеплеет.

— Атаман, — тихо спросила Демира, — ты совсем дурак или только прикидываешься?

— Чего ты хочешь? — голос Хрюши звучал ровно, даже чуть насмешливо. — Поговорить? Говори.

— Я в запале выпросила у тебя право казнить государева военачальника, — вздохнула виновато Демира, — в горячке, не подумавши, затребовала. А враг-то он твой, Хрюша, ты прежде меня с ним счёты вёл. Так считай его своим и впредь. Мне не надо.

— Ишь ты! — усмехнулся он. — Щедрая какая!

— Так справедливо будет, — Демира опустила голову.

Ведь не это сказать шла, само так получилось, пришло на ум вот только. Раньше надо было, раньше! Теперь будто жалкое одолжение, подачка.

— Справедливости всё ищешь, — издёвка скользнула в голосе атамана.

Зачем он так? Ведь думает другое! И другое чувствует!

— Пусти под одеяло, — Демира сбросила с плеч платок, шагнула к его кровати, — холодно стоять, ноги застыли.

— А ты постели не перепутала? — полюбопытствовал Хрюша с нарочитой встревоженностью. — В комнатах не заблудилась?

— Хватит играть! — рассердилась она. — Гаси свет да