Преддверие II - Елена Федина
Песня кончилась. Он наклонился и погладил Сциллу по волосам.
– Ваше величество…
– Что?
– Можно вас спросить?
– Спрашивай.
– Это правда, то, что сказал сторож?
– Какой сторож, детка?
– С Королевского кладбища. Он сказал, что королева Юлиана воскресла.
– Через три дня после смерти? Неужели в этот вздор можно поверить, Сцилла?
– Но ведь он клянётся, что видел, как она сама ушла из склепа!
– Я его повешу за такие сплетни на городских воротах. В Лесовии только один король – я.
Сцилла смутилась, но, чувствуя расположение короля, всё-таки осмелилась спросить ещё:
– А как же следы, ваше величество? Утром все видели следы на снегу.
– Вздор, – повторил он раздражённо, – как будто так трудно проложить следы! Это всё гнусные проделки тиманского клана, который мне простить не может, что я отобрал у них трон.
– А помните, ваше величество, ваша матушка Мария-Виктория тоже выходила из склепа после смерти. Весь дворец содрогался!
Зарих усмехнулся:
– Мне некогда расследовать чьи-то злые шутки. А чтобы вы впредь не тряслись, я приказал сровнять этот склеп с землёй. И отныне всех членов королевской династии будут хоронить в земле. Начиная с меня.
– Как?! Вы приказали?!
– Да, – сказал он жёстко. – Мне это надоело.
У бедной Сциллы в голове не умещалось такое хладнокровное святотатство. Она смотрела на Зариха расширенными от ужаса глазами.
– Иди сюда. – Он протянул ей руку.
Я сжалась в комок. Я уже забыла, что это только сон, что на самом деле всё будет не так и никто меня не видел, когда я уходила из склепа, и никогда этот проклятый склеп не сровняют с землёй, и Зарих ещё не король, он только утром вступил во дворец.
Она села к нему на колени. Обыкновенный щупленький и бестолковый цыплёнок! Что он в ней нашёл?! Писклявый, дрожащий голосок? Смазливое личико?
– Я уже забыл, как выглядит женское тело, – сказал он.
– Вы никогда не любили женщин, ваше величество, – пискнула эта томная, глупая курица.
– Кто тебе сказал? – усмехнулся Зарих.
Это совсем не к ней относилось, а она вспыхнула, как георгин, и потупила кроткие, счастливые глазки. Так же, не поднимая глаз, она позволила раздеть себя до пояса и поцеловать в дрожащие губы, тоненькую шейку и маленькую, едва очерченную грудь.
Я пожелала ей охрипнуть до конца своих дней и покрыться язвами, так невыносимо мне было это видеть! Если б у меня были руки, я схватила бы её за волосы и швырнула на пол, но у меня не было тела! Я беззвучно кричала: «Нет, нет, нет!»
Зарих не слышал меня, но его как будто что-то остановило. Он разочарованно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
– А теперь иди, Сцилла. Я устал.
Когда-то и мне он сказал так же спокойно и равнодушно: «Тебе пора. Уплывай». А потом ещё, так же равнодушно: «Ты ошибаешься. Не строй иллюзий. Я не люблю тебя, Юлиана».
Сцилла послушно встала, застегнула лиф.
– Я же говорила, что вы не любите женщин, ваше величество.
Один он оставался недолго. Я не успела на него налюбоваться в покое и задумчивости. Невесёлые мысли были у нового короля. Ему было не до любовных утех. Потом вошёл какой-то человек, видимо секретарь, с кучей бумаг, а за ним – барон Оорл. Зарих две бумаги подписал не глядя, а над третьей задумался.
– Нельзя же всем рубить головы, – сказал барон, заглядывая ему через плечо. – Побойтесь Бога, ваше величество.
Я поняла, что он подписывает смертные приговоры, мой добрый, славный Зарих! Я тоже заглянула ему через плечо и с ужасом прочла имя Якоба Тиманского! Кошмарный, трижды кошмарный сон!
– Мне не до жалости.
Зарих наклонился над столом и поставил размашистую подпись: «Эрих Второй».
Я совсем запуталась и чуть ли не со страхом смотрела на нового короля: разве это не Зарих?!
Потом какая-то сила потянула меня в окно как на верёвке, хоть я того и не хотела. Бороться было бессмысленно, я вылетела прямо сквозь стекло, и подо мной далеко внизу засветился огнями огромный вечерний город. Это было странно и в то же время привычно, как будто я всю жизнь летала как птица.
Невидимая властная сила уносила меня куда-то, как осиновый листок. И всё смешалось, и перевернулось небо, и закружились звёзды, сворачиваясь в гигантскую воронку, и я падала в неё с восторгом и ужасом.
* * *
Я открыла глаза. Надо мной сидел смуглый и остролицый, какой-то отдалённо знакомый человек. Взгляд у него был пронзительный, такой, что я съёжилась.
– Кто вы?!
– Не бойтесь меня, – сказал он тихо, даже вкрадчиво. – Вам уже лучше?
– Вы доктор?
– Считайте, что так.
– А где Лесли?
– Сейчас придёт.
Не нравилось мне всё это. Я огляделась. В узкое окошко заглядывало солнце, под потолком висели клетки с птицами, на столе были чайник, закуска и несколько распечатанных бутылок. Гость не сводил с меня внимательных глаз.
– Почему вы так смотрите? – спросила я настороженно.
– Я никогда не видел такой красивой женщины, – сказал он печально. – Мне очень жаль вас.
Я испуганно потрогала свои волосы, мне всё казалось, что меня побрили налысо. Я никак не могла отделаться от увиденного кошмара.
– Почему вам жаль меня?
– Потому что вы заслуживаете лучшей участи, прекрасная Юлиана.
Я вздрогнула, меня уже тысячу лет никто не называл моим именем.
– Откуда вы знаете?!
– Я знаю всю вашу историю.
– Вы?!
– Я не мог вам помочь. Мы все бессильны против Висконти.
– Боже…
Я всмотрелась в этого человека: если постричь его волосы, округлить щёки, убрать мешки под глазами и надеть на него холщовую рубаху, то он будет очень похож на брата Осипа из приюта.
Вот где я его видела! Он почти ни с кем не разговаривал, кроме святого Робина, но иногда предсказывал будущее по руке или просто по глазам. Я почему-то боялась его острых чёрных глаз и никогда к нему не подходила. Потом сестра Мартина шепнула мне, что это сам Алигьери, колдун из Стеклянного города. Я ещё удивилась: что он делает в таком святом месте, как приют?! Она сказала, что отец Робин исправляет даже таких, как он.
Он смотрел на меня с жалостью, этот проживший долгую жизнь и всё повидавший, словно вырубленный из тёмного дерева колдун. Он, наверное, и не догадывался, что я та самая маленькая рыжая прачка из приюта, которая пугливо шарахалась