Преддверие II - Елена Федина
Я задумалась и не заметила, как ушла Сонита, как стало тихо во дворе, как жаркое утреннее солнце высушило следы дождя. Начался ещё один длинный день, и мне предстояло его прожить.
Я решила, что сделаю это в лесу. Там никто не орёт пьяные песни, не гогочет и не стравливает собак во дворе. Там можно побродить в тишине и прохладе, помолчать и подумать о своей такой длинной и такой унылой жизни.
Из леса я возвращалась под вечер с букетиком полевой гвоздики и лукошком малины. Перед самыми воротами, на мосту через нашу речку, сидели вездесущие приятели Леонарда, которых я про себя называла прихлебателями, и распевали песни. Мне так не хотелось проходить мимо них, что я сделала крюк до переправы. «А как мы поднимемся, а как мы поскачем!» – неслось мне в спину. «Хоть бы вы и в самом деле ускакали куда-нибудь! – думала я. – Всем скопом!»
Дома у себя в гостиной я увидела Корнелию. Я и сама к ней собиралась зайти, только никак не могла придумать повода, поэтому застыла в дверях от неожиданности.
– Не удивляйся, это я, – сказала она устало.
– Случилось что-нибудь?
– Давно.
Она всегда казалась мне существом неземным и недоступным: высокая, очень тоненькая, почти бестелесная, гладко причёсанная, строго одетая и гордая до заносчивости. Лицо её как будто рисовал самый кропотливый художник и самой тонкой кистью: синие глаза, чёрные брови, алые губы. Она была очень красива, но совсем не той красотой, что нужна была Леонарду. Никак я, старая дура, не могла понять, зачем он на ней женился?
Только на первый взгляд эта история казалась романтичной: старший брат погиб, а младший не оставил его невесту в тоске и одиночестве, предложив ей руку и сердце. Во-первых, никто не доказал, что Конрад погиб, а во-вторых, она как была одинокой, так и осталась. И это было видно по её несчастным глазам.
Я переобулась, поставила цветы в вазу, закрыла окно и устало села на диван. Корнелия стояла напротив, хмуря чёрные брови.
– Я не хотела к тебе идти… но мне больше некуда.
– Давно бы так. Что я, враг тебе, что ли?
Она посмотрела недоверчиво, прекрасно понимая, что любить мне её не за что. Потом сказала решительно:
– Ты должна мне помочь, Веста.
– Смотря в чём.
– Я не хочу этого ребёнка.
– Что?
– Я вообще не хочу иметь детей от этого человека.
Мне сразу стало ясно, что переубеждать её поздно. Корнелия всё решила, поэтому и пришла.
– Как же ты собираешься жить? – спросила я. – И зачем?
– Зачем? – Она слабо усмехнулась. – Это ты меня спрашиваешь? Ты сама прожила сто лет и ни разу не рожала. И по тебе не скажешь, что жизнь для тебя мука.
– При чём тут я, Корнелия? Не смотри на меня, мою судьбу тебе не повторить, придётся жить по-своему.
Она нервно заходила по комнате, и я поняла, что ответа на мой вопрос у неё нет. Есть только презрение к Леонарду и досада на свою былую глупость или слабость.
– Господи, – сказала она, стискивая руки, – как хорошо быть старой! Когда всё уже позади и ничего не надо решать… Пусть другие мучаются… Хорошо тебе, Веста!
– Ты хочешь стать старухой? – усмехнулась я.
– Я хочу, чтобы всё было позади, далеко позади, и чтобы меня оставили наконец в покое!
Мы долго смотрели друг на друга. У неё была собачья тоска в глазах и хмуро сдвинутые брови. Она злилась сама на себя и, кажется, и вправду завидовала тому, что у меня всё позади, что не было у меня ни детей, ни мужчин, а значит, и неразрешимых проблем, что каждый день мой похож на другой и все уже давно меня оставили в покое. И я бы с ней согласилась, если бы не снился мне иногда этот странный город с домами огромными и белыми, как паруса, и не просыпалась я в тоске и растерянности, словно ждали меня где-то, но так и не дождались.
– Тогда я тебя не остановила, – вздохнула я, – не смогу остановить и в этот раз. Я помогу тебе, Корнелия, чтобы ты совсем себя не уморила, но я тебя не одобряю и не жалею.
– Хорошо быть правой, – кивнула она, – всё знать наперёд, всем указывать! Ты когда-нибудь ошибалась, Веста?
– Никогда, – сказала я строго. – Иди к себе и ещё раз подумай. А я нарву тебе травы, пока не село солнце. Завтра к вечеру она настоится.
– Спасибо, – сказала она со странной усмешкой, шагнула к двери и оттуда уже приказным тоном добавила: – Торопись!
До заката времени у меня оставалось мало. Я надела сапоги, потому что трава Изой растёт на болоте, повязала платок от комаров и накинула шаль. Корзинка не понадобилась, для нашего чёрного дела хватило бы и двух стебельков.
Обходить пьяную компанию на мосту мне было уже некогда. Они по-прежнему распевали песни и никуда не ускакали. На перилах сидел Веторио с лютней, его поддерживал огромный Кови, рыжий Софри плевал в воду, Леман и Аристид развалились прямо на досках, вытянув ноги, с ними были девицы из прислуги. Было ещё тепло и безветренно, и очень торжественно опускалось малиновое солнце к чёрной гряде леса.
Веторио пел частушки, которые прямо на ходу и сочинял, обо всём, что попадалось на глаза. Наконец на глаза ему попалась я, и он не раздумывая задорным голосом пропел: «Тётка Веста – до сих пор невеста!»
Это тонкое наблюдение всех очень развеселило. Раньше никому в замке и в голову не приходило надо мной насмехаться. Слишком особенное у меня было положение: и со слугами, и с хозяевами я была на равных. И мне было слишком много лет. Возможно, это кого-то и раздражало, но все молчали и старались просто меня не замечать. А этот музыкантишка выбился у Леонарда в любимчики и окончательно обнаглел.
Я прошла мимо, никого не замечая, особенно этого шута, который, очевидно, считал себя очень остроумным. Мне хватало своих забот.
«И не старая карга, а просто к шалостям строга», – добавил он мне вслед, и все загоготали.
Тут я уже обернулась, чтобы уничтожающе на него зыркнуть и чтобы он понял наконец, что так просто ему это не сойдёт. И этот рифмоплёт, как ни странно, всё осознал за две секунды. Он был не пьян, и улыбка его превратилась в застывшую маску. Остальные по-прежнему смеялись, но уже над нами обоими: злобной старухой и праздным балбесом, ненароком её раздразнившим.
Я плохо