Преддверие II - Елена Федина
– Дальше не надо, – сказала я, – мне всё понятно.
– Тут предсказывают судьбу? – вмешался барон Оорл. – А мне, святой отец?
– Тебе? – Висконти нахмурился, барон ему чем-то не нравился. – Ты погибнешь от руки собственного сына, Оорл.
– У меня нет сына, – засмеялся барон.
– Будет.
– А я? – спросил Зарих. – Впрочем, мне уже предсказывали, что меня убьёт мой друг.
– Это случится нескоро, ваше величество. Вы ещё много успеете сделать для своей Лесовии.
Лесли ни о чём не спрашивал. Он ковырял вилкой в котлете.
– А из тебя, – Висконти посмотрел на него, – я уже говорил, получится неплохой маг. Правда, Алигьери? Но в Лесовии ты жить не будешь. Я вижу тебя в Озерии.
– Пожалуй, – Лесли усмехнулся, – всех здешних птиц я уже переловил.
Я вспомнила его чердак, его клетки, горластых Чиппи и Клео. Кормит их старуха или забыла уже? Он наконец поднял глаза от тарелки, и наши взгляды встретились. «Ты будешь замечательной королевой, доброй и справедливой…» Он мне улыбнулся.
Они снова говорили о войне. О бесконечной этой, проклятой войне! Я отошла к окну, за которым моросил в темноте мелкий холодный дождь. В бревенчатых домиках горели окна и дымились трубы. Иногда чья-нибудь тень мелькала под окнами, и снова было тихо и безлюдно.
Висконти тронул меня за рукав. Я вздрогнула и обернулась.
– Я рад, что ты на меня больше не сердишься.
– Я запуталась, – сказала я примирительно. – И вообще, чего уж теперь… я ведь буду доброй и справедливой.
– И замечательной, – добавил он.
– Святой отец, – спросила я взволнованно, – неужели нельзя уже изменить судьбу? Это уже окончательно?
– Ну почему же, – он вздохнул, – в том-то и дело, что можно.
– Правда?!
– Беги, – сказал он, грустно улыбаясь, – ты его ещё догонишь.
Я кинулась в прихожую, схватила свой плащ, торопливо сунула ноги в сапоги. Колдун стоял рядом и ничему не удивлялся.
– Скажи ему, Висконти, объясни ему!
– Прощай, королева, – сказал он коротко.
Темнота была полная. Тропинки почти не было видно, я скользила и падала в холодную слякоть. Перебралась кое-как через ручей и выбежала на дорогу в ёлках.
– Лесли! – Мой голос срывался, переходя на хрип. – Ну где ты, Лесли?!
Потом я разрыдалась от усталости и отчаяния и уже не услышала, что кто-то бежит ко мне по мокрой глине. Мы вцепились друг в друга как безумные.
– Господи, да ты вся мокрая!
– Пускай… – Подбородок мой трясся, слёзы текли ручьём, колени подгибались. – Лесли…
– Ну ты что? – Он подхватил меня на руки. – Ты что наделала?
Я прижалась губами к его мокрой щеке.
– Пошли скорей домой, Лесли. А то Чиппи, наверное, голодный…
Я твоя чёрная птица
Дождь поливал всю ночь и всё утро, и под нескончаемый шум его мне снился странный белый город с высокими стройными домами, похожими на паруса огромных кораблей. Потом я проснулась и поняла, что вокруг всё до тоски знакомо: потолок, окна, занавес над кроватью, коврик на полу, – и осознала, что ничего не меняется, ничего, ничего… и всё надоело, и мне уже безумно много лет.
Замок Карс вечен, как этот мир, как этот лес, как это небо. И такая же древность в этом замке я. Там, внизу, в Парадном зале, висят портреты всех баронов Карсти за последние триста лет. За одного из них, Людвига-Леопольда, я могла бы выйти замуж, но не успела. Он погиб. Я вырастила его сына Вильгельма, а потом и троих его внуков: Филиппа, Конрада и Леонарда – и скоро, похоже, возьмусь за правнуков. Я такая же принадлежность этого замка, как железные ворота или расписанная неизвестным мастером стена в подвале.
В то дождливое утро мысли у меня были невесёлые, сумбурные и тревожные, и я не могла понять отчего: то ли сон меня волновал, то ли дождь, то ли дурное моё предчувствие.
Я умылась, оделась, туго затянулась передником, собрала под чепец волосы, обошла, как водится, все хозяйственные пристройки, заглянула на скотный двор и на кухню, убедилась, что всё идёт своим чередом, и только отчитала нерадивых судомоек за то, что тарелки не блестят. Я ворчать не люблю, и мне лично всё равно, из какой посуды есть, но Леонард этого не выносит.
Потом Сонита, моя горничная, принесла завтрак, мы обе сидели за столом, и я, как всегда, выслушивала от неё последние новости и кухонные сплетни.
– Она точно беременная! Кьель проболталась, что её тошнит, и лицо такое бледное-бледное, как полотно. И не говорит никому, даже мужу! Неужели она думает, что никто не догадается? А вчера только два раза из своей спальни выходила, и глаза такие красные и припухшие, точно плачет без конца. Веста, ты к ней не заходишь?
– Я ей чужая, – сказала я, а сама подумала, что надо наконец зайти к Корнелии и поговорить.
Последний раз мы беседовали с ней полгода назад, перед свадьбой. Я уговаривала её не выходить замуж за Леонарда и дождаться Конрада. Надежды почти не было, но сердце моё подсказывало, что он жив. Я и Леонарду говорила, чтоб он оставил эту девушку в покое, и не сомневалась ни минуты, что ничего хорошего из их союза не получится. С тех пор она избегала меня, даже не смотрела в мою сторону, знала, что я никогда не прощу ей.
Со двора в раскрытое окно донеслись мужские голоса, громкий хохот и конское ржание. Это означало, что Леонард проснулся и выезжает на свою утреннюю прогулку.
Он с детства был непоседливым и шумным, самый младший, самый капризный и самый красивый из сыновей Вильгельма. Пока он был в тени отца и старших братьев, его ещё можно было терпеть, но Вильгельм давно умер, Конрад три года назад не вернулся из военного похода в Белогорию, а Филипп, самый старший, сорвался с утёса. Я растеряла своих любимцев.
– Пойди на кухню, – сказала я Соните, – напомни, чтобы ровно через час накрыли стол в трапезной, раньше он не вернётся. Позже – тоже.
У Леонарда прижилось десять-двенадцать приятелей, которых я терпеть не могла. Родовитые и безродные вовсе, они все были бедны и никчёмны, преданно смотрели ему в рот, развлекали его как могли и поддерживали все его безумные затеи. Леонарду же ничего путного в голову прийти не могло. Он не знал, куда деться от безделья и от своего богатства.
Филипп сутками пропадал в библиотеке, сочинял книги, вёл переписку с какими-то мудрецами, знал с десяток языков и наблюдал звёзды. Конрад был молчаливый воин и охотник.