Преддверие I - Елена Федина
– Что же у тебя есть? – спросила она уже серьёзно.
– На данный момент – ничего.
– Странно, ты мне всегда казался способным. Хотя, что тут странного, ты же слишком честный, Заморыш. И совсем не хитрый. Тебе должно было очень повезти, чтобы где-то устроиться. Значит, не повезло.
– Я просто лишний. Из меня никудышный охранник, потому что я не могу убивать, из меня неудобный счетовод, потому что я не могу подделывать счета, из меня даже торговца овощей не получается, потому что я всегда в убытке.
– Да, – Эска задумчиво кивнула, – ты очень странный. Ты вообще какой-то не наш.
– Я и сам знаю, что я подкидыш.
– Я не о том. Ты чужих кровей, мне всегда так казалось, а сейчас я точно это вижу. Ты не от мира сего, Кристи-Заморыш. Тебе не обидно, что я тебя так называю?
– Наоборот. Мне всегда это нравилось.
Она с удовлетворением кивнула:
– Знаю. И даже знаю почему.
– Вот как? – Я удивился. – Тогда растолкуй мне.
– Да потому что ты всегда до смерти стеснялся своей нездешней красоты. Твоя бледность – это не уродство, это такая красота, не всем понятная. Я даже дралась за тебя, когда тебя обзывали. Ты всегда стеснялся выделяться и быть лучше других. И в тебе всегда было что-то уязвимое. Мне и сейчас кажется, что тебя очень легко обидеть, хотя ты уже не выглядишь как заморыш.
– И тебе по-прежнему меня жалко?
– Может и так. Но ты знаешь, что такое для женщины жалость? Это почти что любовь.
– Понятно, – я усмехнулся, – явился через шестнадцать лет, оболганный, обтрёпанный и ничего не добившийся, пустой, как рваный мешок, и ты меня за это почти что любишь.
– Дурачок ты, Кристи. Я тебе почти что сестра и выбирать слова поприличней не собираюсь. Жалко мне тебя, значит, жалко. К тому же ты сразу начал с нытья: ничего, никого! Лучше похвастай чем-нибудь.
– Нечем мне хвастать, да и не умею я.
– Так уж и нечем? Неужели не нашёл ни одной покровительницы? Вот уж не поверю!
– Это всё были жёны тех, кому я служил. Кончалось тем, что я не мог смотреть в глаза своему хозяину и уходил. Вот такие мои успехи.
Эска снова рассмеялась, но, как мне показалось, уже не так весело.
– Да, и здесь ты ни на что не годен!
– У тебя найдётся для меня работа? – спросил я. – Что-то же я всё-таки умею.
– Глупый ты… – Она перестала смеяться и взяла меня за руку. – Поживи пока, отдохни, осмотрись. Я же тебе не чужая.
* * *
Эска отвела мне, конечно, не мою старую каморку на чердаке, а вполне приличную угловую комнату. У меня было сразу два окна: на внутренний двор и на Тополиную улицу. Зато не было камина, но на холод я уже давно не обращал внимания. Сон пришёл быстро и неумолимо.
Утром я рубил дрова и куски мороженой говядины в сарае. Эска зашла ко мне, закутавшись в платок и меховую накидку, от мороза её щёки разрумянились, но глаза были усталые, как после бессонной ночи.
– Представляешь, эта старая хрычовка Ведбеда уже знает, что ты вернулся! Дожидается тебя в зале, наверно, хочет прочесть очередную нотацию, чтобы ты держался от меня подальше.
– Никакая сила не заставит меня держаться от тебя подальше, – усмехнулся я и яростно вонзил топор в бычье бедро.
– Помнится, ты мне это уже говорил шестнадцать лет назад.
– Я?
Эска снова рассмеялась:
– Ладно, закончишь с этой тушей – пойди к ней. Надо уважить старушенцию. Знаешь, она переживала, когда ты убежал. Влюбилась в тебя, что ли?
– Ага. С самого детства. Она всю жизнь за мной следит.
– Интересно, зачем?
Ведбеда сидела за столом у окна. Я не мог сказать, что она постарела, потому что она всегда была старой или просто одевалась как старуха. С недоумением я подсел к ней и даже не сразу был опознан. Моя кожа горела от мороза, мои руки пахли сырым мясом. Я был лохмат, бородат и раздет по пояс, как какой-нибудь пират. Учитывая мою нездешнюю бледность, смотрелось это наверняка устрашающе. Бабка взглянула на меня изумлённо, и оловянные глаза её с набрякшими веками застыли как льдинки.
Я всегда знал, что она какая-то сектантка и секта её требует от своих членов полного аскетизма. Я только не понимал, при чём тут я? Почему именно меня она выбрала объектом своих нравоучений? Теперь мне было даже забавно, как она собирается меня, такого детину с топором, воспитывать, но начала она не с проповедей, даже не с приветствия:
– Скажи мне честно, Кристиан, ты счастлив?
Я оторопел и ничего не мог ответить. Если не отшучиваться, над таким вопросом можно думать сутками!
– Ты достиг чего-нибудь в жизни?
Это было уже понятнее.
– Конечно, – сказал я, – теперь я знаю всё, чем не должен заниматься.
– Значит, ты не нашёл себя.
– Не заманивайте меня в свою секту, тётушка, – опередил я её старания, – мне жизнь пока не надоела, хоть она и предательская штука, скажу я вам.
– Но ты, по крайней мере, скопил денег?
– Я больше тратил, чем копил.
– Ты нашёл себе покровителей?
– Я их растерял. Я никому не нужен, тётушка, но и вам тоже. Оставьте меня в покое. Я вам, кажется, не родня.
– Да, – пробормотала она, – ты оторванный листок… – Потом добавила с нажимом: – Не женись на этой женщине, она распутна.
Этого я и ждал. Поэтому и не разозлился, мне стало смешно. Годы шли, ничего не менялось!
– Она сама за меня не пойдёт, тётушка.
– Она принесёт тебе несчастье. Я знаю!
– Мне? И какие у меня могут быть несчастья? Чего мне терять? У меня даже честного имени не осталось. Не пугайте меня, тётушка, и ступайте своей дорогой. А мне пора топором махать, а то мёрзну.
Оловянные глаза моей доброжелательницы сверкнули злобой.
– Будешь ломаться на неё за тарелку супа и крышу над головой. Думаешь, ты первый такой работничек?
В общем-то, злиться на это убогое создание я не мог, но топором пригрозил:
– А ну-ка брысь отсюда, карга старая! Что-то ты разболталась!
Ведбеда поднялась из-за стола с неизменным достоинством. Она вся была в чёрном, как новоиспечённая вдова. Седые волосы торчали паклей из-под крахмально-белого чепца.
– Ты глуп, Кристиан, – сказала она с умным видом, – но это ничего, это не страшно. Потому что за тебя будут думать другие.
Я смотрел ей вслед, несколько опешив.
Эска подошла не сразу, но