Преддверие I - Елена Федина
– Всё за тем же, – усмехнулся я, – предупреждала, чтобы я на тебе не женился.
– За каким дьяволом мне такой муж, как ты!
– Это-то понятно…
– Всё. Больше эту пареную репу и на порог не пущу!
Ближе к вечеру я отправился к Джоло. Он жил в самом конце Кожевенной улицы и, судя по вывеске, занимался тем же, чем и его отец: шил сапоги. Не сам, конечно. На него работала кучка подмастерьев и подростков-учеников. Мастерские занимали весь первый этаж. На втором совсем недавно жил сам хозяин с матерью и сестрой. Теперь сестры не было, и весь дом ещё хранил следы недавнего траура.
Я чувствовал себя неловко, вторгаясь в этот печальный покой, тем более что не был зван. Джоло долго смотрел на меня затуманенными глазами, оторвавшись от книги счетов и не понимая, кто я и зачем. Он почему-то не узнал меня, хотя другим не помешала ни моя борода, ни моя поседевшая шевелюра. Впрочем, потом всё встало на места. Мы сидели за столом, целеустремлённо напивались и, перебивая друг друга, рассказывали о промелькнувшей жизни.
Он тоже не был женат, больше всех на свете любил свою сестру и ничего не мог понять в её смерти.
– Ненавижу Смерть, – сказал я, мотая захмелевшей головой, – ненавижу, как врага.
– Ты хочешь, чтобы все жили вечно? – снисходительно усмехнулся Джоло.
– Нет. Но считаю, что каждый должен умирать только тогда, когда ему пришло время и когда он к этому готов. Такую смерть я понимаю и приветствую. Но она, как правило, подлая и жестокая, она приходит внезапно и косит без разбора.
– Но ведь на всё Божья воля, Кристи!
– Не верю. Если ты рождаешься способным прожить девяносто, то почему должен умереть молодым? И почему в муках, а не достойно и легко? Зачем создавать такое сложное и способное чувствовать и мыслить существо как человек, чтобы тут же превратить его в кучу костей и мяса? Не верю! Умирать должны только старики, которые уже исчерпали эту жизнь и поняли её, которые прошли все её этапы. Им уже незачем оставаться на этой земле. А всё, что раньше, – от дьявола!
– Ты как будто не был безбожником, Заморыш.
– Я стал им, – у трезвого у меня бы язык не повернулся, но когда рядом друг детства с таким же осоловевшим взглядом, молчать о самом наболевшем трудно, – я стал безбожником в городе мертвецов.
Джоло передёрнулся, как будто вместо вина хлебнул микстуры.
– Представь себе целый город одних покойников, – сказал я мрачно, – за три дня там не стало никого. Один я как заговорённый…
– Ты был в Араклее?
Название этого города теперь произносили только шёпотом. От несчастной Араклеи осталось одно пепелище. Чёрная Смерть попировала там на славу! Джоло посмотрел на меня с ужасом:
– И ты жив?!
– А мне хоть бы что, – подтвердил я.
Это признание я хорошо запил.
Потом мы распевали песни и стучали в такт кружками по столу, что совсем не понравилось его достойной матушке, и я, макая бороду в огуречный рассол, поклялся ей, что найду убийцу её дочери, даже если это сама Костлявая с косой. Это было ужасно, и наутро мне не хотелось об этом вспоминать. А ночью я приплёлся домой и повис на перилах лестницы, ведущей на второй этаж, собираясь с силами. Эска властно вытащила меня из полушубка и подтолкнула наверх.
– Ты ещё и пьяница!
– Осторожней, хозяйка!
Я остановился двумя ступеньками выше и обернулся. Эска стояла в ночном халате с дрожащей свечой в руке, волосы были разбросаны как попало, тёмные брови хмурились над зелёными глазами разгневанной кошки, из-под кружев ночной сорочки выступала чертовски соблазнительная грудь.
– Как ты прекрасна, – вздохнул я.
Эска поняла меня буквально.
– Не выдумывай, – сказала она строго, – иди и уткнись в свою подушку, Заморыш.
– А в твою нельзя?
– Проваливай.
Уже в постели меня всё преследовали обрывки разговора с Джоло, и как всегда, когда наговоришь слишком много, появилось мерзкое чувство пустоты и собственной ничтожности. Что-то я не так сказал, что-то он не так понял, а ведь я совсем не то имел в виду, надо пойти и объяснить ему! Надо сейчас же вскочить и всё ему растолковать по-другому!.. И сон не шёл.
* * *
Я встал с чувством вины и с тяжёлой головой и в который раз с завистью подумал, как хорошо быть молчуном. Потом вспомнил, что напрашивался к Эске в постель, и мне стало совсем плохо.
Она же была весела как ни в чём не бывало. Я попросил у неё рассолу и мрачно потупился. Передник на ней был уже не засаленный, а свежий, как лепесток лилии, платье новое, с накрахмаленными манжетами.
– Гостей ждёшь? – спросил я зачем-то.
– У меня уже есть один гость, – усмехнулась она, – зачем мне больше?
– Если ты имеешь в виду одного беспутного типа, то он не гость, а работник. Когда я при деле, я не пью, Эска. Правда! Тебе телегу разгрузить или починить у сарая крышу?
– Весной починишь.
– До весны ты меня сто раз выгонишь.
– Выгоню? – Она уничтожающе снисходительно похлопала меня по плечу. – Ну что ты, я добрая.
Крышу я ей всё-таки залатал. Пока возился три часа на морозе, дурь мою всю выдуло, голова прояснилась, руки одеревенели. Я отогрелся у камина, потом с удовольствием съел обед на кухне и разговорился с сыном Эски Домиником. Он был славный мальчик, только слишком робкий и застенчивый, что неудивительно у такой властной матери. Я смастерил ему игрушку из ореховых скорлупок и вышел в зал в надежде встретить кого-нибудь из друзей.
Знакомых не оказалось. Эска смахивала крошки со стола в поднос, она улыбнулась мне и склонилась над подносом, а в мою продутую морозным ветром голову пришла мысль, ясная как отполированный алмаз: «А ведь это всё для меня: и белый передник, и причёсанные волосы… и разрази меня гром, если я, не имея ни гроша за душой, воспользуюсь её расположением и пристроюсь, как облезлый кот к господской кухне. Я, конечно, приколочу ей все полки и починю все дверцы в буфетах, но как был слугой, так и останусь. Я сам не переступлю через своё ничтожество. А вчера – то было спьяну».
Я остолбенел от своей роковой мысли, но меня вовремя дёрнул за рукав Доминик. Он уже сломал игрушку из скорлупок и просил новую. Тут я вспомнил кое-что и повёл его на чердак, в свою бывшую комнатушку. Там должна была быть моя любимая игрушка, пластинка-радуга,