Преддверие I - Елена Федина
Вдруг распахнулись, заблестели,
Всего на миг пролился свет,
Чтоб мы увидели друг друга,
И снова тьма, и снова вьюга
Сто тысяч лет, сто тысяч лет…
Я буду скучать без вас, честное слово.
– Я без тебя тоже, – улыбнулся я.
– Я бы поехал с вами, но не могу.
– Там, куда я еду, глупые мальчишки не нужны.
– Ну и проваливайте!
– Не хулигань тут без меня.
– Ну, вы тоже там к прохожим в темноте не приставайте!
– Ладно, так и быть.
– Господи, скорей бы весна! – вымолвил он на прощанье.
* * *
Кермиль был пограничной точкой. Когда мы сказали, что едем дальше, хозяева гостиницы посмотрели на нас как на умалишённых. Я с трудом уговорил Сетвина остаться и ждать меня в гостинице, я даже коня оставил, потому что и скотину было жалко. Рано утром по скованной ночным морозом пустой дороге я пешком отправился в свой родной город. К полудню дорога подтаяла, вокруг всё было уже не бело от снега, а черно от пепла. Жуткая была картина в сочетании с необычной тишиной и зловещими предчувствиями.
Одно я почему-то твёрдо знал: что Эска жива и что я найду её. На что я надеялся, сам не понимаю. Просто слишком хотел этого, просто думал об этом всё время и днём и ночью и мысли не допускал, что её нет.
Город показался вдали уже на закате. Я устал и продрог от холодного ветра и сырости, хорошо было бы встретить хоть один уцелевший дом, растопить в нём камин и согреться. Ещё лучше было бы встретить живых людей. И уж совсем замечательно было бы встретить живую Эску!
Надежды мои не сбылись. Уцелевших домов не было, одни обгорелые стены. Трупов было много, возле каждого дома. Я уже видел такое в Араклее, только то было летом, знойным и беспощадным. Об этом не хотелось вспоминать.
Свой квартал я нашёл. Харчевня была сожжена, в открытой ране выгоревшего окна виднелись останки обгорелой мебели. Я вошёл в то, что осталось от двери, и долго бродил по золе и головёшкам. Начал падать снег. Зима была невыносимо долгой, и казалось, ей не будет конца. «Сто тысяч лет метель мела…»
Что-то блеснуло под ногами. Я с удивлением поднял из кучи пепла свою детскую игрушку, которую подарил Доминику, – трёхцветную пластинку. Она совершенно не обгорела и не испортилась, так же переливалась как радуга, только к синему цвету добавился ещё и фиолетовый. Пластинка стала четырёхцветной. Я не стал её испытывать, было не до игр, просто сунул в карман.
Мне надо было искать Эску. Царство Смерти лежало передо мной в своей необъятной кошмарности, со своим зловещим холодом и запахом дыма, и я бродил по нему до темноты, теряя силы и надежду.
Оказалось, что живые люди в Тиноле всё-таки были, но все они были невменяемы и больше походили на тени, чем на людей. Какой-то старик завывал не хуже волка на пороге своего сгоревшего дома, на мои призывы он не отозвался. Ребёнок как мышь проскользнул в кучу обломков и не вылезал оттуда, как я его ни звал. Две женщины, взявшись за руки, шли куда-то с отрешёнными лицами; увидев меня, они только расхохотались. Ни одна из них не была похожа на Эску.
Седая старуха, худая как смерть, ссутулившись, рылась палкой в пепле. Она была босиком и в одном платьишке, из-под которого проступали её костлявые лопатки. Мне было нежарко даже в полушубке, я посмотрел на это несчастное создание с ужасом и решил отдать ей хотя бы шарф, если, конечно, она не припустит от меня, как от звероящера.
Я подходил всё ближе, и ужас мой перемешивался с изумлением. Что-то знакомое было в её движениях и в её спутанных густых волосах, совершенно седых и запорошённых снегом. Потом она обернулась, и мне осталось, наверное, только взвыть и вцепиться себе в волосы. Это была моя Эска. Я хотел найти её, я верил в это, я молил Бога, но того, что я увидел, я не пожелал бы никому.
Она побежала от меня. Такая худая, такая беспомощно босая и такая безумная! Большего ужаса я в жизни не испытывал.
Я орал, прыгая за ней через обгорелые балки и кучи барахла, я звал её, я умолял её. Она убегала, издавая немыслимые звуки, пока не споткнулась о колесо телеги. Мы вместе упали на снег, и мне ещё долго пришлось с силой стискивать её, пока она билась в конвульсиях.
Я лежал на снегу. То, что осталось от неё, лежало на мне и вздрагивало. Я прижимал её к себе, стараясь хоть немного согреть, и целовал её лицо.
– Эска! Ты живая! Успокойся, не бойся меня…
Как это ужасно – смотреть в безумные глаза. Даже у собак и кошек в глазах есть разум. У Эски его не было, только глубинная вселенская пустота. Я закутал её в полушубок, надел свои носки, замотал шарфом и нёс до тех пор, пока не нашёл дом, который сгорел только наполовину. Там были стены, и крыша, и лавка, на которую я смог положить свою бесценную ношу.
В этом городе сгорело почти всё, и я с трудом нашёл дрова для камина. Растопил снег в котелке, достал вино и закуску из мешка. Мне казалось, что в груди у меня завелось какое-то существо, которое исходит дрожью и скулит. Руки мои тоже дрожали.
Эска тихонько сидела на скамейке, потом спокойно сказала:
– Как жарко.
И это прозвучало для меня как гром. Я долго не мог повернуться. Я боялся, что мне только послышался ёе голос, и глаза её всё так же безумны, и лицо её всё так же несчастно. Одно я понимал: разум её еле-еле теплится, и нужно быть с ней очень осторожным, не делать резких движений, не сказать ничего лишнего.
– Вот и ты, – проговорила она, когда я повернулся, – я знала, что мы встретимся.
– Я тоже, – прохрипел я, глотая ком в горле.
– Скажи, долго мы ещё будем в этом аду?
Ни удивления, ни радости по поводу нашей неожиданной встречи у неё не было, она была как во сне.
– Нет, – сказал я, – конечно, нет, проснёмся и пойдём.
– Проснёмся? – удивилась она. – Зачем спать?
– Тогда пойдём прямо сейчас. Поешь только.
– Зачем есть, Кристиан?
Она всё-таки была безумна, и я из осторожности ничего не стал отвечать. Сел рядом с ней, взял её за руку. Рука была горячей. Мне хотелось