Преддверие II - Елена Федина
Лаиса вошла с лампой и с чашкой ароматного чая.
– Очнулись наконец! – сказала она бодро.
– Что со мной было? – спросила я вяло; всё плыло перед глазами.
– Ничего страшного. – Она улыбнулась, дала мне чай и поправила подушки за моей спиной. – Я вам сделала укол, чтобы вы немного успокоились.
Голова была тяжёлая, и соображала я с трудом. А главное, всё почему-то было безразлично.
– Какой укол? Зачем укол?
Лаиса села на край кровати и взяла меня за руку.
– Я говорила Веторио, что лучше вам сразу рассказать, а он почему-то упёрся. Мы ничего плохого не хотели, Веста!
– Так это ты была?!
– Разве вы не узнали своё платье, которое мне подарили?
– Ты оборотень?!
– Нет. Просто я могу менять свою внешность. Мне это положено по профессии.
– Что же… что же это у тебя за профессия?
– Актриса.
Я всё-таки туго соображала, хорошо они меня успокоили!
– А Веторио?
– Веторио – дамский мастер, – услышала я. – Он не может перевоплощаться, просто делает красивыми других.
– И то хорошо… – Я осторожно пила чай и очень медленно приходила в себя. – И много вас тут таких?
– Только двое. Я и он. И мы даже не сразу друг друга опознали!
– Он тоже из твоего города, где все погибли?
– Да.
– Что вам здесь нужно?
– Ничего. – Мне показалось, она чуть замешкалась с ответом. – Надо же где-то жить.
Я поняла, что на этот вопрос мне придётся искать ответ самой, и не дальше, чем в барахолке.
– А зачем ты брала костюм Филиппа? – спросила я недовольно.
– Я не брала, – улыбнулась она виновато.
– Я же сама видела!
– Я возвращала его на место.
– ?
– Надо же было как-то спасти Веторио. Я слышала, как Леонард сказал Конраду, когда они ссорились, что Филиппа он бы послушал. Я стала Филиппом. У меня просто не было другого выхода, Веста.
– Ну, знаешь! По твоей милости Леонард чуть не свихнулся!
– Мне жаль, конечно, вашего Леонарда… зато Веторио жив.
– Лучше б он умер, – пробормотала я, возвращая ей чашку.
– За что вы его так не любите? – удивилась Лаиса.
– Он тоже оборотень, – сказала я, – как и ты. Только ты телом, а он душой. Хамелеон, которому ничего не стоит приспособиться к любой обстановке.
– Да что он такого сделал?!
Я вспомнила его сладкие речи о том, что у женщин не должно быть возраста, что это неважно, что это не есть суть… и как вставала я на цыпочки, чтоб дотянуться до его губ, и мне стало невыносимо стыдно за свою непростительную глупость и доверчивость. Зачем я прожила сто лет?! Неужели жизнь меня до сих пор ничему не научила?! Идиотка, глупая старуха! Размечталась! Поверила! Он же видел тебя насквозь, он знал, что ты глупа, и прекрасно понимал, чего тебе, старой дуре, не хватает.
– Он ударил лежачего, – сказала я.
– Не может такого быть, – уверенно возразила Лаиса. – Веторио никому не может причинить зла, тем более женщине. Он не так воспитан.
– Я не женщина, – прошептала я с отчаянием, – я старуха.
Лаиса собралась мне что-то возразить, мне не хотелось её слушать, и я отослала её к прачке. Ничего мне не хотелось, даже расспросить про их белый город. Не тот ли это город, что мне снится? Мною владели вялость и отчаяние. Медленно встав, я повязала свои до сих пор распущенные волосы платком, накинула шаль и отправилась в лес.
В лесу было светло от луны, огромной и круглой, как сковородка. Ни одной тучи не было в небе, только маленькие колкие звёздочки. Я бродила как сомнамбула, не разбирая дороги, по оврагам и по кочкам, и мне хотелось выть от тоски.
Особо умных мыслей мне тогда в голову не приходило. Я просто поняла, что не могу больше жить без любви. Не хочу, не сумею! Не хочу быть сторожем, не хочу быть нянькой, не хочу быть экономкой… Как он мог так поступить со мной?! Он разбудил во мне что-то страшное, глубинное и прошёл мимо, весело насвистывая!
Ничего мне не оставалось, как взять себя в руки. Часа через три, когда луна провалилась в приплывшую с запада серую тучу и стало совсем темно, мне это удалось. Я нагнала в свою больную душу ледяной суровости и пошла к себе в замок хмуро и деловито, как после похорон.
Спать мне не хотелось. Я зажгла светильни, приготовила себе большой лист бумаги и грифели, выпила воды из графина, в котором с утра стояли розы, но Лаиса переставила их в вазу на окне. Мне захотелось их немедленно вышвырнуть в это самое окно, но потом я сообразила, что это выглядело бы глупо и даже по-детски.
Волосы мои спутались окончательно, я подошла к зеркалу с расчёской и тихой ненавистью к своему отражению, подошла и вообще перестала что-либо понимать.
На меня смотрела пронзительно красивая женщина, строгая, хмурая и совсем не старая. Нет, я и в молодости такой не была! Я была смугла и круглолица, у меня никогда не было таких тонких, точёных черт лица, такой резкости в нём и законченности, у меня никогда не было таких белых волос, словно я вся разом поседела! И у меня никогда не было такой атласной кожи. Так вот что он со мной сделал…
Сначала мне казалось, что видение скоро исчезнет. Я трогала себя, наслаждаясь гладкостью своей кожи и шелковистостью волос, и ждала, что это вот-вот исчезнет. Это была не я! Может, я и мыслила себя таковой в фантазиях и во снах, но об этом никто не знал, и сама-то я была совсем другой. Я отказывалась верить собственным глазам.
Со мной случилось чудо, которого ждёт каждая женщина, заглядывая в зеркало. Женщина всегда ждёт, что вдруг увидит в своём отражении что-то особенное, чего раньше не замечала. Я увидела в зеркале не прекрасную принцессу и не роскошную Арчибеллу, может, вообще не красавицу, на меня смотрело то, чем я считала себя на самом деле, и оно мне безумно нравилось.
– Не исчезай! – взмолилась я. – Не исчезай!
И глупей ничего не могла придумать. Я расстегнула ворот, чтобы посмотреть, что стало с моей грудью, рука погладила что-то нежное и мягкое, но по-прежнему такое же маленькое, как едва вылупившийся цыплёнок.
Я взяла лист бумаги и села на стул перед зеркалом, мне очень хотелось, чтобы остался хотя бы рисунок от той женщины, которую так легкомысленно подарил мне Веторио и которой быть вообще-то не должно. В этом замке должна жить тётка Веста, старая