Преддверие I - Елена Федина
Я подобрал подушки и подал ей ночную рубашку. Она медленно, как во сне, оделась и поправила распушившиеся волосы, я ловил каждое её движение, чтобы запомнить навсегда.
– Расскажи же мне, как ты спас меня. Это же какое-то чудо!
Возвращаться к этому кошмару не хотелось.
– Всё было мерзко, – сказал я хмуро, не собираясь себя ни щадить, ни оправдывать, – я раскопал могилу Доминики Ларос, там меня нашла Охтания и сказала, что ты мертва. Я долго ползал на четвереньках и бился головой об ограды… потом спустился к тебе и дождался короля.
Я говорил медленно, чтоб она успела понять, о чём речь.
– И что же?
– Я убил его. Я проткнул ему живот, как свадебному петуху.
– О боже!
– Да. Я убийца и не очень-то разборчив в средствах. Потом я нёс тебя на руках. И принёс к своей жене. Мне было всё равно. Потом мы лежали с тобой на полу, и у тебя была холодная щека и ледяные руки, и я был так потрясён всем этим, что во мне проснулся чёрт знает кто. Я не человек, Астафея. И не армин. Я эрх.
– Ты эрх?! – Она удивилась как-то иначе, не раздражённо, как Ластер, а скорее восхищённо, впрочем, она всегда меня переоценивала.
– Да, – усмехнулся я, – поломанный. Мудрый, всезнающий, всемогущий, просветлённый эрх в грешном плотном теле и в вашем безумном мире! Я давно пропил свою просветлённую душу и растоптал свои благие порывы, я так и не понял, зачем я тут появился, только окончательно запутался… но кое-что я всё-таки могу.
– Ты бог, – сказал она уверенно, – я безумно тебя люблю!
– О чём ты говоришь! Мне с детства было дано больше, чем другим, но я не смог этим даром воспользоваться. Меня, конечно, возмущало несовершенство мира, потому что я подсознательно это чувствовал, но ни о чём большем, чем свой дом и куча детей, я и не мечтал! Не смешно ли?
– Где же он, твой дом? – грустно улыбнулась она.
– Не знаю. Я даже этого не смог. Меня носило по свету, как сухой лист, потому что я не боролся, а всегда предпочитал уйти. И я недостоин той силы, которая во мне спит.
– Откуда ты знаешь, чего ты достоин?
– Мне много дано. Значит, с меня и спрос больше. А я живу как… Впрочем, что об этом говорить!
Я не мог ей объяснить, какой стыд я испытал, когда понял всю глубину своей мощи. Какими жалкими мне показались мои обиды, мои страхи, мои нервные срывы, мои амбиции и мои крошечные мечты. Я ненавидел Смерть, я огрызался на неё как шавка, не умея с ней бороться, я боялся быть смешным и обманутым, притворялся и унижался вместо того, чтобы просто всё осознать и всё изменить. Как бог. Как эрх. Я тупо забивал гвозди микроскопом, не желая знать, что у меня в руках.
Астафея склонилась надо мной и взяла моё лицо в ладони.
– Что, что мне делать?! Скажи! Ну, хочешь, я останусь? Я не могу быть твоей женой, но я буду твоей тенью, я буду твоим ангелом-хранителем, я буду твоей служанкой… а хочешь, я опять стану Альфином? Разве он не нужен тебе?
– Ты прекрасно знаешь, чем это всё кончится, – сказал я через силу, – улетай, Альфин. Улетай!
С каменным лицом я вышел в гостиную. Эска сидела одна за круглым столом, сложив тонкие руки на вышитой скатерти. Я сел напротив:
– А где Ластер?
– У соседки приступ от жары. Он пошёл к ней.
Я любил её. Кто сказал, что я не люблю её? Это была какая-то странная, выматывающая, похожая на проклятье любовь, то ли братская, то ли сыновья, то ли отцовская… Просто я с детства знал, что люблю её, что лучше её никого нет… Я и сейчас знаю и чувствую, что это моя женщина и мне с ней должно быть хорошо и спокойно. А Астафея – боль, затмение, безумие, она другая, чужая, случайная, хоть и желанная до судорог в ногах. И разве я мальчишка, чтобы поддаваться внезапным порывам?
– Как она? – тихо спросила Эска.
– Всё в порядке, – сказал я, – скоро уснёт.
– Бедная девочка… Ты очень любишь её, правда?
Я смотрел в её зелёные измученные глаза, такие знакомые, такие родные и грустные. И разве мог я не солгать ей в тот момент?
– Тебе показалось.
– Я не хочу мешать вам, Кристиан. Разве смеет кто-нибудь отнять у тебя эту девушку?
– Я же сказал, тебе показалось.
Мы обнимались у раскрытого окна. Я уже забыл, какими ласковыми и заботливыми могут быть у неё руки, как умеет она целовать, отчаянно и нежно, совсем не как призрак с того света. Где же были раньше эти губы, где же были эти руки, когда я был слаб и беспомощен, как щепка в океане?!
Ластер появился неожиданно и сразу выпил полграфина воды.
– Жара по твоей милости страшная, – заявил этот неблагодарный тип, – между прочим, весь город уже знает, что король убит, я бы на твоём месте поторопился во дворец.
Я оставил Эску, подошёл к нему и очень тихо, но очень твёрдо сказал:
– А я бы на твоём месте поторопился на Арцемиду, – и добавил совсем уж яростно: – Пока я не передумал!
* * *
Видимо, у королей не бывает личной жизни, если они хоть как-то пекутся о своей стране. А я, на свою беду, ещё и предвидел. Сначала мне хотелось всё бросить, отречься и уехать с Эской в какую-нибудь глушь, где ничто не будет напоминать о прошлом, но я отлично знал, что станет через год, через пять, через десять лет с несчастной Лесовией, если на трон сядет герцог Навский. Я знал и другое: кто нападёт на нас и когда. И что будет, если мы ответим так или иначе. Я не вмешивался своей волей в события, я просто предвидел все варианты и выбирал лучший.
Положение Лесовии было настолько критическим, что два года я почти не вылезал из седла и не бывал в столице, пока мы не освободили Тиман и не отвоевали Лемур. Но Лавтаннию я потерял. Наши победы сменились таким крупным поражением под Аблом, что мои полководцы долго не могли опомниться.
Пришлось отступить в Алонс, аж до самого Стеклянного Города. Герцог Алонский встретил меня вполне почтительно и дружелюбно, хотя радости мало – встречать в своём городе наполовину разбитую армию. Я выжидал, запершись в отведённых для меня покоях, пока не залижут раны мои потрёпанные