Преддверие I - Елена Федина
Герцогам явно не понравился передел земель только что отвоёванного Лемура, потому что весь Лемур я отдал Сетвину. Им многое во мне не нравилось, в том числе и то, что я липовый наследник и фактически самозванец, но пока я побеждал, я был им нужен. Они делали вид, что собрались поддержать меня, но на самом деле совещались за моей спиной, как меня убрать.
– Клянусь, они убьют тебя, – сказал Сетвин, когда мы закончили объезд лагерей вокруг города, картина была не из весёлых: измотанные солдаты, сотни раненых, стоны, вздохи, отчаяние, – я бы тебя сам убил за такое! Куда ты полез раньше времени!
Почтением он, как всегда, не отличался.
Я спешился возле лазарета. На носилках у входа метался в агонии молодой юноша, почти мальчишка, над ним тихо утирала слёзы такая же юная сиделка в белой косынке и переднике. Я устал видеть кровь и смерть. И устал соблюдать свои принципы.
– Умирает?
Девушка не ответила, только разрыдалась в голос. Я опустился рядом на колени и склонился над раненым.
Наверное, это был цинизм – спасти одного, после того как сознательно погубил десятки тысяч в кровавой бойне, но я его всё-таки спас. И увидел далеко впереди длинную цепочку его детей, внуков и правнуков, от которой закружилась голова. И что-то неуловимо изменилось в мире, может быть, в ветре, а может, в запахе травы.
– Береги его, – сказал я изумлённой девушке, – всё должно быть хорошо.
– Кто вы, господин? За кого мне молиться?
– За него. А мои грехи уже никто не замолит.
Сетвин был в ярости. Он ждал меня, не сходя с коня, и бледное лицо его белело ещё больше от возмущения. В нём, как и в его отце, появилось что-то ястребино-хищное.
– Какого чёрта, – фыркнул он, – ты изображаешь из себя святого? Ещё найди ребёнка, погладь его по головке и сунь ему конфетку!
– Заткнись, – ответил я хмуро, но его уже прорвало:
– Если б ты не назначил наступление на шестое августа, ничего бы этого не было! Говорил я тебе! И Дастер говорил, и Урильо тебе внушал. Куда только подевалась твоя проницательность!
Он не способен был меня понять, но мне просто надоело отмалчиваться. Мы медленно ехали по пыльной просёлочной дороге, заходящее солнце светило нам в затылок и подсвечивало алым розовые цветки иван-чая по обочинам. Хотелось просто затеряться в этих полях, в этих перелесках, на берегу этого озера и ни о чём не думать.
– Кто тебе сказал, что я не знал исход битвы?
– Что?!
– Я знал всё, – сказал я устало, – и кто победит, и почему, и какие будут потери.
По-моему, он чуть не выпрыгнул из седла.
– И ты отдал приказ?!
– Конечно.
– Это уже интересно, ваше величество! С каких это пор вы подыгрываете триморцам?
– Моя беда в том, герцог Лемурский, что я предвижу всё, а не только исход битвы. Лавтанния никогда не была исконно нашей территорией. Всем будет лучше, если она останется за Триморьем.
– Ты что, с ума сошёл?
– Это слишком лакомый кусок. Нам придётся воевать за него каждые десять лет, и потери от этих войн будут несравнимы с сегодняшними. Нам надо было проиграть эту битву. С треском. С потерями, чтобы неповадно было впредь соваться в Абл. Это я знаю.
Сетвин смотрел на меня со всё возрастающим возмущением.
– Ты страшный человек, Кристиан Дерта. Завтра ты решишь, что полезнее будет вообще подчиниться Триморской империи, потому что через сто лет меньше будет жертв! А мне плевать на то, что будет через сто лет, тем более через триста! Я живу сейчас, у меня есть гордость, и я привык побеждать, а не проигрывать! Я ещё думал, что это твоя глупость, твоя ошибка… но если ты сделал это умышленно, то ты…
– То я?
– То ты не король Лесовии. Ты или юродивый, или маньяк на троне. Бедная Лесовия! Как она устала от маньяков… – Сетвин обернулся и указал рукой в сторону переполненного ранеными лагеря. – А это – это на твоей совести, Кристиан Дерта! И это ты заберёшь с собой в могилу.
Он пришпорил коня и скоро скрылся впереди. Он не понимал меня, но я понимал его прекрасно. В короли я не годился. Я слишком много знал, чтобы иметь хоть какую-то власть, и последующие столетия были для меня так же реальны, как и сегодняшний день. Это великое счастье – жить и не знать будущего. И не отвечать за него, словно сам этот мир придумал.
Я поднялся в свои покои и сказал слугам, что никого не хочу видеть. Сумерки незаметно подбирались, где-то в левом крыле дворца герцоги совещались о том, как лучше меня убить, и я знал, что теперь к ним примкнул и Сетвин. Мешать им не хотелось.
Я думал не о заговоре. Мысли мои увели меня далеко, в недосягаемый декабрьский вечер, когда я, небритый и лохматый, ввалился в родную харчевню и увидел своих старых друзей, и весёлую Эску, и её пугливого сына с тряпкой в руках. И жива была ещё Гринциния Гальма, и прелестная Лориан, и старая нудная Ведбеда, и все несчастные жители моего Тиноля. И это было всего два с половиной года назад. Два с половиной. Так мало! Так безумно много.
От моих мыслей оторвал меня мой гардеробщик. Не Сетвин, конечно, он давно стал герцогом, хоть и остался таким же самозабвенным пьяницей и хамом. Я обернулся недовольно, но встретил его перепуганно-виноватый взгляд и ничего не сказал.
– Ваше величество, королева.
– Проси.
Я встал и привёл себя в порядок: застегнул все пуговицы, одёрнул камзол и поправил ремень, провёл ладонью по взлохмаченным волосам и даже мельком взглянул на себя в зеркало. Пока я ещё оставался королём Лесовии.
Моя королева была прекрасна. Лучшие слуги, портные, парикмахеры, врачи, массажисты были к её услугам. Её нарядам могла позавидовать даже жена триморского императора, её драгоценности были достойны её красоты, а её осанка – её высокого положения. Эска привыкла быть женой победителя, она не стеснялась знатных дам, которых раньше и в глаза-то не видела, быстро усвоила все приёмы и манеры и даже ввела свою моду при дворе. Пока я воевал, она управляла страной так же смело и уверенно, как своей харчевней.
– Ты один? – удивилась она. – Странно…
– У проигравших друзей всегда меньше, – усмехнулся я.