Допуск - Гизум Герко
Дага посмотрел на судок, как смотрят на возврат. Открыл планшет, записал. Потом открыл судок, переложил еду в холодильное отделение, по ячейкам, в свои коробки, и стал собирать новый. На следующий час. Из того же, что только что убрал, только разогретого, и схема была та же, три ячейки, крышка, время. Я смотрел. На камбузе в ту неделю не говорили вовсе. Дага закрыл крышку и сказал, о еде, не поднимая головы:
— Еда учтена дважды. Это не расход.
Он унёс судок. Я доел банку. И понял, что видел, как здесь выглядит забота у человека, у которого для неё нет другого языка: еду, которую вернули, он не выбросил и не записал в убыток. Он её переучёл. Поставил на баланс второй раз, разогрел и понёс туда же, откуда её вернули, по расписанию, потому что расписание было единственным, что на этом борту ещё работало без распоряжения. Судок, я узнал вечером, второй раз не вернулся. Хронометр пошёл дальше.
Обходы остались моей последней штатной территорией, и я держался за них, как держатся за поручень. Вечерний обход я делал полностью, по своему листу, который сам себе составил ещё в первую неделю, и в листе этом кормовой сегмент значился одной строкой: «корма: по границе допуска». Я подходил к переборке двадцать второго, клал ладонь, снимал своё ровное дежурное тепло, говорил себе «в норме» и шёл дальше, и каждый вечер эта процедура стоила мне чуть дороже. Потому что «в норме» у механика значит «понимаю, что происходит», а моё «в норме» означало «переборка тёплая, остальное вне юрисдикции». Я произносил формулу исправности над объёмом, о котором знал пока только тепло да ширину сечения, снятую ладонями, и чувствовал себя врачом, которому разрешили щупать пульс через стену. Пульс, кстати, был. Ровный. Я его не записывал: щупанное, будем надеяться, пока никто не читает.
В пятницу со мной заговорил Керро. Само по себе событие: за неделю всеобщего молчания это был первый разговор длиннее вахтенных реплик, и Керро для него выбрал место, как выбирал маршруты, вдали от прямых. Мы столкнулись в техническом коридоре у кормы, где ему делать было решительно нечего, из чего я заключаю, что не столкнулись, а он пришёл. Керро посмотрел на запретную переборку, потом на меня.
— Тёплая?
— По границе допуска.
— Допуск кто писал?
— Не я.
— Вот. — Он помолчал и выдал, ровным своим голосом: — Шила спроси, почём ему встало его мнение.
И пошёл дальше, на пост, не дожидаясь ни ответа, ни вопроса, как человек, который сказал ровно то, что собирался, и ни словом больше. А я остался в коридоре разбирать посылку. Разбор занял вечер. Первое: Керро знал про Шила больше трёх версий, это я понял ещё весной, но впервые он это показал. Второе: слово «мнение». Не «вопросы», не «язык», не «характер». Мнение. У Шила, выходит, было мнение, и у мнения была цена, и Керро эту цену знал или знал порядок цифр. Третье, самое важное, грамматика: «почём было». Прошедшее время. О цене мнения Шила говорили как о сделке закрытой, состоявшейся, по которой расчёт произведён. И четвёртое, о чём я старался не думать и думал: адреса Шила мне никто не давал. Ни разу, никто, за четыре месяца, при пяти версиях его судьбы. Адреса не давали. Давали направление. Все версии, от «повышения» до «запил», показывали в одну сторону: отсюда. Дальше стрелки компас этого борта не работал.
Костыль тем временем разваливался, и я говорю это без насмешки, с уважением к прибору. Он начал терять вещи. Свои. Вот это надо понимать в местном контексте: Костыль, у которого чужое находилось раньше, чем терялось, который продавал мне мои же щётки с надбавкой за подбор, потерял за неделю зажим, перчатку и любимый фонарик, штурманский, не тот, что ушёл с лотка на рынке, а свой, с которым не расставался. Фонарик потом нашёлся у него же в рундуке. Он показал мне его в коридоре, как показывают найденную вещь на рынке.
— Видал? Своё. Сам у себя нашёл.
— Надбавка за подбор будет?
— С себя не беру. — Серьёзно, и облегчения в его голосе было больше, чем полагается по цене фонарика. Фонарик, добавил он, не глядя, штурманский, с его второго борта: штурман положил его на стол перед тем, как пошёл с людьми в одинаковом, и больше за ним не вернулся, а Костыль с тех пор носит. Сказано было без переворота и без цены, одним лицом, и я понял, что услышал про Костыля больше, чем за четыре месяца, и что переспрашивать нельзя. Костыль, теряющий своё, это уже сводка штормового предупреждения. Я вписал его в свой мысленный журнал именно так, между барометром и анемометром, и стал поглядывать на него, как поглядывают на стрелку при падающем давлении. Стрелка лежала у красного сектора и мелко дрожала. Я подумал, не постучаться ли к нему, просто так, за инструментом, которого мне не нужно, дать прибору выговориться. Не постучался. На этом борту чужое давление не стравливают: чужое давление здесь учитывают и, я начинал догадываться, при случае продают.
В субботу ночью мы с Мири сделали то единственное, что нам оставили: посчитали.
Формулирую задачу, как она стояла. В кормовых объёмах смонтировано неизвестно что, доступа нет, датчиков нет, в сети нагрузка не значится. Требуется определить характер груза, не пересекая ни одной запретной черты, по данным, которые не запрещены, потому что их невозможно запретить: борт стоит в поле тяготения, борт обдувается воздухом, борт греется и остывает. Физику в допуск не вписали. Забыли или не сумели, но физика осталась моей на всю глубину, и мы с Мири работали в ту ночь, как работали семь лет, парой, шёпотом цифр, только теперь оба на одной, урезанной норме зрения.
Масса. По маркам осадки на опорах и расходу компенсаторов при стоянке я снял вес борта с точностью до полутора процентов, вычел паспорт, вычел топливо по своим же замерам, вычел снятое и погруженное по ведомостям, которые проходили через мои руки. Остаток не сходился. В корме стояло смонтированного на четыре с лишним тонны, и это без груза, это оборудование. Четыре тонны оборудования на объём, который я знал в лицо, давали плотность монтажа, какой не бывает у складских стеллажей и бывает у систем жизнеобеспечения.
Энергия. Переборка двадцать второго шпангоута, все эти месяцы стоявшая холодной, теперь была тёплая. Не горячая, я не про аварийный нагрев, а именно тёплая