Допуск - Гизум Герко
Дага стоял внизу с планшетом и вёл приёмку. Всё как всегда: строка, кивок, строка. Я смотрел на него сверху и думал, что по этому человеку не прочитаешь ничего и никогда, манометр не из его серии, и тут Дага повернул планшет под прожектор, поправляя блик, и на полторы секунды экран лёг в мою оптику целиком. Я не разбирал мелких граф. Мне и не понадобилось. Верхняя строка была набрана крупно, как набирают итог: «Мест: 19».
Девятнадцать. Число вошло в меня, как входит осколок, аккуратно и глубоко. Не «тонн», не «единиц», не «контейнеров». Мест. У слова «место» в грузовой ведомости биография безобидная, багажная, я сам сто раз писал «грузомест столько-то». Но багаж не термостатируют. Багажу не считают воздух.
А потом был последний контейнер.
Его поднимали, когда прожектор у люка повело, крепление старое, луч съехал и прошёл по борту контейнера снизу вверх, и на те мгновения, что луч шёл, я увидел на сером боку то, чего не разглядел на остальных: окошко. Маленькое, круглое, смотровое, со стеклом в наледи, как на криотехнике старых серий. Иней там был неровный, протаявший посередине, и в протаявшем, в свете уходящего луча, я увидел лицо.
Живое. Это единственное, что я утверждаю, единственное, за что расписываюсь всей своей оптикой и всеми годами приёмки: оно было живое. Не пола, не возраста, ничего этого свет мне не выдал, да я и не взял бы. Просто человеческое лицо за стеклом, с той стороны инея, повернувшееся на свет, потому что живое поворачивается на свет, оно так устроено, его никто не спрашивает.
Луч ушёл. Контейнер встал в люк, принял кабель, погрузчик откатился за следующим, которого не было, потому что этот был девятнадцатый.
Я стоял у иллюминатора ещё долго. Причал погас до одного прожектора, платформы ушли, Дага подписал планшет и унёс его под мышкой, как носят опломбированную тару. Полсекунды я умею взвешивать. Меня научили: за полсекунды до приборов я слышу клапан, за полсекунды дольше формального держат руку, полсекунды дольше нужного смотрит сканер, я всю жизнь работаю с этой единицей, она моя, разменная, инструментальная. Эта не взвешивалась. Эта полсекунды, со светом, стеклом и лицом, не имела веса в моих единицах, и я стоял и чувствовал, как она, невзвешенная, ложится куда-то ниже всех жестянок, на самое дно, туда, где у человека лежит то, с чем он потом живёт.
Расчёт сошёлся. Повезём то, что дышит.
Тетрадь в ту ночь я не открывал. Не из осторожности даже, осторожность была бы решением, а решений во мне к утру не осталось ни одного целого. Просто я знал, что напишет рука, если её пустить к бумаге, и ещё знал, что есть записи, после которых тетрадь перестаёт быть тетрадью механика и становится вещественным доказательством, чьим-то, когда-нибудь, против кого-нибудь из нас. Пусть лучше эта ночь полежит там же, где лежит невзвешенная полсекунды. Там, я проверил, помещается больше, чем я думал.
Я пошёл к себе, не включая света в коридоре. За переборкой двадцать второго шпангоута ровно, дежурно, с малым ночным провалом грелось наше «что», у которого теперь было девятнадцать мест и одно лицо, и до утра, на которое я уже назначил себе разговор с Лораном, оставалось четыре часа.
Глава 15
Грузоместа
Четыре часа до утра я потратил на расчёт. Не на решение, решение состоялось ещё у иллюминатора, между девятнадцатым контейнером и погасшим прожектором, и не оформлялось словами: я пойду и скажу. Слова понадобились на другое. Я готовил не речь. Я готовил дефектную ведомость.
Потому что говорить я собирался не о том, о чём кричало всё во мне с ночи. Про лицо за инеем на этом борту говорить было не с кем, я это понимал трезво: категория груза здесь была решением, а решения тут принимались не в машинном. Но у груза, каким бы он ни был, есть сторона, которая принадлежит мне по всем контрактам, включая этот: питание. И вот с питанием дело обстояло так, что молчать о нём не имел права уже не человек с «Дятла», а просто механик с допуском.
Девятнадцать контейнеров запитали не от базовой шины. Базовая, штатная, с полным резервированием, со своей строкой в судовой сети, осталась в стороне: груз посадили на вторую, небазовую, из другой биографии борта, ту самую, что шла в обход штатных датчиков. Логику я понимал: базовая светится, каждый её ватт виден в сети, а сеть читается на любом досмотре. Небазовая для документов не существовала, как не существовали объёмы, кабели и сам груз. Красивое решение. У него был один недостаток, и я снял его руками за ночь, по нагреву кабельных трасс и по паспорту сечений, который помнил наизусть: шина не держала пиковую нагрузку при манёвре. На маршевом режиме запас был, честный, процентов пятнадцать. Но при манёвре, когда маневровая группа берёт своё и просадка по борту штатная, девятнадцать термостатов с их компрессорами оставались без запаса вовсе. Резерв значился по накладной. По факту резервом была надежда, что манёвры будут короткие, а компрессоры не совпадут по циклам. На бумаге такое совпадение называется маловероятным. В машинном оно называется вторником.
И было ещё одно, о чём я думал те четыре часа отдельно. Это не риск. Риск это когда неизвестно. Здесь было известно: не выдержит не «если», а «когда», вопрос только в числе манёвров до совпадения циклов. Это не риск. Это график.
В семь утра я пошёл к Лорану, и получилось при свидетелях, чего я не планировал, но менять не стал. Лоран стоял в кают-компании над разложенной лоцией, рядом Керро с маршрутными листами, у переборки Дага со своим планшетом: предстартовое совещание, на которое меня не звали. Я вошёл и сказал, что у меня доклад по питанию груза, на три минуты, и что доклад до, а не после, потому что после не будет иметь смысла.
Лоран поднял голову, посмотрел на меня внимательно, и я увидел, что он понял всё раньше, чем я открыл рот: и про ночь, и про иллюминатор, и про то, что механик считал. Он кивнул на стол: докладывай.
Я доложил по-целински, цифрами, без единого прилагательного. Небазовая шина, сечение такое-то,