Допуск - Гизум Герко
Воздух. Самое красноречивое. Новую магистраль, которую при мне тянули к вентиляции, я обмерил снаружи, по кожуху, рулеткой, ночью, имея на это полное право: кожух шёл по моему коридору. Сечение я знал наизусть по справочнику. Такое сечение не ставят ни к аккумуляторным, ни к складским. Такое сечение ставят там, где считают газообмен. Где-то за переборкой был запроектирован воздух. Много воздуха, с запасом, с резервированием: магистраль была вторая, дублирующая, первую они врезали внутри, я слышал по звукам ещё на верфи.
Работали мы с ней в ту ночь по военному протоколу, который сложился после оценки сам собой и к той неделе оброс подробностями. Ничего в судовую сеть, ничего в эфир: только кабель, который я ношу на себе слева, весом с ремень, и жест проверки которого Мири когда-то предложила считать тактовой частотой. Частоту в ту ночь я держал повышенную, признаю. Все замеры руками, все записи в её память за тремя слоями скучной легенды, черновики я стирал с планшета после каждого переноса, а самые важные цифры вообще не доверял электронике: держал в голове, по-целински, как отец держал урожайные сводки, не веря конторским книгам. Четыре тонны, доли градуса, сечение в ладонь. Голова, набитая такими цифрами, спит плохо, зато её не вскроешь через грузовой порт.
Один раз за ночь Мири прервала счёт сама, что делает редко:
— Уточнение. Расчёт веду в рамках пункта о резерве. Если результат создаст тебе угрозу, остановлюсь.
— Угрозу мне создаёт не результат, а груз. Незнание в моём ремесле ещё никого не спасало.
Она помолчала свои три секунды и продолжила считать. Уже под утро, между колонками, я сообразил, что это было: она предлагала мне дверь. Единственную, которая ещё открывалась изнутри: не знать. Я отказался, не заметив, что отказываюсь, и дверь закрылась вместе с остальными. Не жалею. Она была вежливой, эта последняя дверь.
Мири свела три колонки в четыре утра.
— Масса, термостатирование, газообмен. Повезём то, что дышит. Или должно дышать.
Одна строка, которую я прослушал, и переспросил, и потом сидел над ней до конца ночной вахты. В декларации это поедет сборным грузом, и вот тут у меня в голове сошлась вся окраина разом: разница между строкой в декларации и содержимым трюма и есть здешний товар, а весь прейскурант молчания только приложение к ней, мелким шрифтом.
Первой реакцией было не то, чем можно гордиться. Первой реакцией было облегчение инженера: сошлось. Три независимых ряда данных легли в одну точку, расчёт получился чистый, проверяемый, хоть сейчас на защиту. Секунды полторы я был доволен работой. Потом до меня дошло содержание точки, в которую всё легло, и довольство кончилось, и больше на этом борту не возобновлялось.
Мири после сводки молчала дольше обычного, я уже знал эти её паузы и не торопил. Потом пришла одна строка, последняя за ночь: «Расчёт сохранила. Категорию груза не записываю. Записанное читается». И я второй раз за неделю услышал эту формулу, теперь с другой стороны переборки своей жизни. Керро сказал её про имя верфи. Мири про категорию груза. Азбука была общей, и моя семья, выходит, тоже уже писала на этом языке: без существительных.
Воскресенье и понедельник я прожил с этим выводом наедине, и это отдельный опыт, который я никому не рекомендую: ходить по борту среди людей, зная то, чего по документам не знает никто. Вывод менял оптику на всё. Дублированная магистраль вентиляции перестала быть инженерным решением и стала обещанием: вам будет чем дышать, у нас резервирование. Термостаты стали заботой, четыре тонны монтажа стали заботой, вся эта первоклассная, культурная, с восстановленной пылью работа читалась теперь как забота, и от этого чтения хотелось вымыть глаза. Потому что я знал эту логику, я сам по ней живу: резервируют то, за что отвечают. Тот, кто проектировал корму, отвечал за груз всерьёз, профессионально, с запасом. Вопрос, перед кем отвечал, был единственным, который имел значение, и именно он в моём допуске не значился.
Ещё я в эти два дня рассматривал экипаж с новой поправкой: кто знает. Выходило по-разному. Лоран знал, здесь вариантов не было, «вожу такое седьмой год» ещё не прозвучало, но уже подразумевалось всей его ровностью. Дага знал в объёме ведомости, а ведомость здесь объём исчерпывающий. Керро знал, иначе не выдавал бы мне направление на Шила: такие направления дают только те, кто сам по нему смотрел. Костыль знал телом, манометр не обманешь. Получалось, что не знал на борту один я, и то до субботней ночи. Гадюшник, который я четыре месяца собирал в подобие дома, оказался устроен как всё здесь: пять человек, знающих одно и то же, молчащих каждый по своей причине, и общий стол, за который с таким знанием не садятся. Теперь я понимал, почему едят по каютам. Не потому, что не сложилось. Потому что за столом смотрят в глаза.
Погрузка началась в ночь на вторник, без объявления.
Я не спал, я в ту неделю вообще спал по норме военного времени, и вышел на шум, насколько «вышел» применимо к точке, дальше которой меня не пускали: встал у иллюминатора технического коридора, откуда просматривался причал. Причал был освещён по-серому, два прожектора из шести, ровно столько, чтобы работать, и мало настолько, чтобы не видеть лишнего. Подошли платформы, чужие, верфи, с чужими погрузчиками, и с них начали поднимать в кормовой грузовой люк контейнеры.
Контейнеры были серые, среднего типоразмера, без единой маркировки, и я читал их с расстояния сорока метров всем, что у меня есть. Читались они плохо и страшно. По посадке погрузчика я видел массу: тонна с небольшим каждый, с высокой центровкой, нехарактерной для плотного груза. По инею на рёбрах видел температуру. По кабельным хвостам, которые стропальщики бережно, заметьте, бережно, подключали к бортовой магистрали сразу после установки, видел энергопотребление, непрерывное, обязательное, такое, ради которого не ждут конца погрузки. Груз, который нельзя обесточить на десять минут. В моём справочнике под это описание подходили две категории, и одну из них, реакторную, я вычеркнул по массе.
Погрузка шла молча и грамотно, такелаж вели четверо грундов с верфи, и я оценивал их работу против воли: стропили за штатные рымы, крены держали в градусе, ни одного рывка. Каждый контейнер перед подъёмом обходил человек с прибором, снимал показания с