Голод - Алексей Юрьевич Елисеев
Я осторожно, стараясь не скрипнуть суставами, начал подниматься. Ноги были ватными, непослушными. Мышцы налились свинцом не от физической нагрузки, а от того чудовищного нервного напряжения, которое сжигало калории быстрее любого бега.
В спортивном зале, в той, прошлой жизни, можно было позволить себе усталость. Там были правила. Там был рефери, готовый остановить бой. Там был спасительный гонг. Здесь правил не существовало. Судья давно сбежал или был сожран, а гонгом мог стать любой случайный звук — упавшая банка, скрип половицы, мой собственный кашель.
Я взял в руки трубу. Поднял щит, продев руку в самодельные ремни из кожаных поясов. Проверил перчатки — плотные, строительные, с прорезиненными ладонями. Поправил шарф, натянув его повыше на нос, чтобы хоть немного отфильтровать этот ядовитый воздух.
Я замер и прислушался. Весь мир сузился до размеров слухового прохода.
В подъезде стояла тишина. Но это была не та благословенная тишина ночного города, когда мир спит спокойным сном. Нет, эта тишина была лживой, коварной. Она притворялась пустотой. Она была натянута, как тетива лука, готовая в любой момент выпустить смертоносную стрелу.
Знал, что за этой тишиной скрывается движение. Там, на лестничных пролётах, в тёмных углах, затаилось зло. Но мой желудок снова напомнил о себе болезненным спазмом, и этот аргумент перевесил все доводы рассудка.
Мне нужно было идти. Нужно было перешагнуть через порог, через свой страх, через того, кто лежал сейчас за дверью. Я был не героем, спасающим мир. Я был всего лишь биологической единицей, борющейся за право продолжать метаболизм. И для этого мне придётся снова пустить в ход трёхгранную сталь.
Собрав волю в кулак, я потянулся к замку, чувствуя, как холодный пот стекает по спине вдоль позвоночника. Игра продолжалась.
Дрожь, повинуясь приказу, ушла глубже, спряталась в локтях и плечах, затаилась, чтобы не мешать точности движения. В такие минуты человек превращается в механизм, в биологический автомат, где эмоции — лишь песок в шестернях.
Я прошептал одними губами. Эту формулу я повторял уже сотню раз, вбивая её в подкорку. Повторение — мать учения и спаситель рассудка. Оно держит мечущийся разум в узде, не давая ему сорваться в истерику.
— Выходишь. Исполняешь. Возвращаешься.
Три глагола. Три действия. Вся суть моего нынешнего бытия. Только циничная функциональность. Я решительно отпер замок. Язычок механизма скрылся в пазу с сухим металлическим щелчком, прозвучавшим в тишине прихожей как выстрел стартового пистолета. Я потянул тяжёлую, обитую дерматином створку на себя.
Начали.
Глава 9
Расстояние до дверного проёма я вымерял въедливо и тщательно. Ещё бы. Моя жизнь висит на волоске. Верёвка, натянутая до звона, безжалостно врезалась в кожу, перетягивала сухожилия. Оставленная щель давала мне обзор, превращая банальный дверной проём в узкую бойницу как на крепостной стене. Я здесь вершил суд, решая, кому дозволено приблизиться к порогу и насколько эту черту можно переступить. Щель эта давала ход моему орудию. Заточенная труба с трёхгранным жалом устремлялась вперёд и возвращалась обратно свободно и без помех. Можно было наносить короткие, кинжальные удары, не знающие промаха. И, что важнее всего, эта узкая полоса пространства лишала заражённых главного козыря — подавляющего преимущества в количестве. Они не могли навалиться всей гниющей массой, смять меня числом уже не получится. В этом узком, душном горлышке действовал неумолимый закон Фермопил, и я принимал их поодиночке, лицом к лицу, даже когда сзади на них напирала собственная же мёртвая, колышущаяся масса.
Из образовавшегося зазора пахнуло. Смрад ударил почти физически, плотной, осязаемой волной, словно мне в лицо с размаху плеснули помоями. Желудок мгновенно сжался в тугой, болезненный комок и рванулся вверх, к самому горлу, пытаясь вывернуться наизнанку. Разложение и омерзительная сладость мертвечины, застоявшаяся, едкая моча, вековая пыль подъезда, и ещё одна резкая, тревожная химическая нотка, напоминающая дешёвый больничный эфир, — всё это слилось в единый удушающий коктейль. Вонь жгла ноздри, лезла в рот, оседала на языке жирным налётом, и мне стоило титанических усилий сцепить челюсти, потому что измученное тело желало только согнуться пополам и выплеснуть из себя всё.
Я задышал коротко и поверхностно.
Вдох на два счёта. Тягостная задержка. Выдох. И снова. Главное не позволить дурноте взять верх над волей. В боксёрском зале, пропустив тяжёлый, вышибающий дух удар в солнечное сплетение, я всегда цеплялся за дыхание. Здесь же я держался за то же самое, с одной разницей, что потерять дыхание в этом коридоре означало бесповоротно потерять жизнь.
В вязком полумраке лестничной площадки тени пришли в движение. Послышалось шуршание, какая-то возня, влажное шлёпанье отекших босых ступней по холодному бетону. Шорох истлевшей ткани о ступени. Сухое царапанье ногтей по перилам. Они почуяли. Они ждали этого момента. Аромат живого, тёплого, пульсирующего кровью мяса стал для них сигналом к трапезе, и этот зов тянул их к бойнице, за которой я устроился.
Снова в щели показалась рука.
Чёрная от въевшейся копоти и бурой запёкшейся крови, с узловатыми, уродливо распухшими суставами, она внушала не страх, а омерзение. Кожа на костяшках натянулась до болезненной белизны, готовая лопнуть, в глубоких трещинах забились серые комки неведомой дряни, а по пальцам тянулись мокрые полосы, блестящие в полумраке, точно слизь улитки. Длинные, обломанные ногти торчали кривыми, хищными когтями, под ними чернела грязь, и от руки этой исходил свой собственный, особенный дух мокрой гнили.
Когти с противным скрежетом прошлись по металлической обивке двери. Звук вышел тонким, визгливым, пронзительным до боли в висках. От него кожа мгновенно покрылась ледяными мурашками. Рука не остановилась на этом, пальцы полезли глубже, настойчиво и жадно, силясь нащупать край, ухватиться и рвануть преграду.
Ждать я не стал. Перехватил трубу удобнее, ощутил успокаивающую холодную тяжесть стали в ладони и ткнул вперёд. Короткое, резкое, отработанное движение от плеча. Тычок. Весь импульс тела, вся моя ненависть и страх ушли в это острие.
Удар вышел на редкость точным. Трёхгранный напильник встретил сопротивление — сперва мягкое, податливое, словно гнилой фрукт, затем раздался сухой, тошнотворный хруст ломающейся тонкой кости. Тело за дверью дёрнулось в конвульсии, издав сдавленный булькающий хрип. Воздух в щели словно