Система пожирает мир - Дима Гуль
[До завершения первой стадии: 4 дн. 2 ч. 20 мин.]
Впереди, за перекрёстком, уже были видны длинные серые крыши выставочного комплекса и трубы. Над ними стояла тонкая ровная струйка дыма, как над домом, где знают, что к ужину придут гости.
Шли почти час, молча. «Прочитай вечером», — сказала Ника. Он продержался минут двадцать. Потом открыл тетрадь на ходу, прикрыв ладонью, как прикрывают спичку от ветра.
Ника написала на первой странице три строчки. Угловатым почерком, карандашом, без заголовка:
«1. Почему у тебя не было окна выбора?»
«2. Что ты чувствуешь, когда берёшь?»
«3. Что тебе мешает остановиться?»
На первый он не знал ответа. На второй знал, но не стал бы писать.
Третий вопрос он перечитал дважды. Потом закрыл тетрадь и пошёл дальше, и всю дорогу до ворот ему казалось, что ответ он знает, и что именно поэтому не хочет его произносить даже про себя.
Глава 10. Лестница
Они подошли в сумерках.
Сначала Артём почувствовал гул. Не услышал, а почувствовал: он пришёл через подошвы и осел в зубах, ровный, низкий, тяжёлый, как гудит трансформаторная будка. Потом из-за поворота показались огни. Настоящие, электрические, жёлтые и белые, и они горели так ровно и спокойно, что колонна сама замедлила шаг. Кто-то в середине тихо заплакал. Два дня в темноте научили людей смотреть на свет, как на чудо.
«Восточный» оказался не таким, как он себе представлял. Не крепость, а большой серый комплекс, три длинных павильона с плоскими крышами, соединённых крытыми переходами, и административный корпус со столбом и обвисшим флагом. Вокруг всё это стояло в два кольца: внешнее из бетонных блоков и колючей проволоки, внутреннее из сдвинутых вплотную контейнеров, по верху которых ходили люди с винтовками. Между кольцами горели прожекторы. На торцевой стене ближайшего павильона белой краской было выведено огромными буквами: «ВОСТОЧНЫЙ. ПОРЯДОК. ДИСЦИПЛИНА. ВЫЖИВАНИЕ».
[До завершения первой стадии: 4 дн. 1 ч. 20 мин.]
Охрана с блокпоста остановилась у внешнего кольца и повернула обратно, не прощаясь. Колонну приняли другие: шестеро в зелёных повязках, с автоматами, молча, без суеты, как принимают скот на бойне, которая работает давно и хорошо. Они провели людей через шлюз: два ряда контейнеров, между ними проход шириной в три метра, а сверху мостки и стволы, смотрящие вниз.
И тут Артём понял, что не может дышать.
Шестьсот человек. Он знал это число с вчерашнего дня, но знать и стоять в воротах были разные вещи. Запах ударил так, что глаза налились слезами: дизельное топливо, хлорка, пригоревшая каша, немытые тела, влажная одежда, моча, перегар, табак. Под всем этим, как фундамент, лежала сладкая тёплая нота, от которой у него свело челюсть: страх. Только не такой, как в «Атриуме». Он был не острый, а приглушённый, ровный, как шум холодильника, к которому привыкли и перестали замечать. Шестьсот человек привыкли бояться. Синего вокруг было много, он стоял над павильонами, как тонкий туман, но красного было больше. Красное густое и вялое, красное усталой злобы, красное людей, которые никому не верят. Оно вилось у мостков, у входов, у столов с бумагами, и от каждого человека в зелёной повязке шёл свой жар.
За шлюзом, на утоптанной площадке под навесом, стояли длинные столы. Над ними висели лампы на проводе, а за столами сидели люди с журналами. У входа в навес на ящике расположился невысокий седой мужик в такой же зелёной повязке и бушлате с нашивкой «РЯБОВ». Брови у него были густые, как щётки, и топорщились в стороны.
— Колонну принимаем по двое! — сказал он, не повышая голоса, и слышно было всем. — Оружие сдаём сюда, в левый ящик. Нож, топор, дубина, труба, всё, что режет, колет, стреляет и бьёт. Потом к столам. С классом налево, без класса направо. Дети с родителями. Поручители идут вместе со своими. Не толпимся.
Они не толпились. Максим подошёл первым, снял с плеча ружьё и положил на стол перед Рябовым. Он делал это не торопясь, и Артём видел, чего ему стоило не отвести глаз.
— Охотничье, двенадцатый, двуствольное, — сказал Рябов, повертев ружьё. Он писал что-то на бумажке, прикручивая её проволочкой к цевью. — Патроны.
— Шесть.
— Сдать. — Он взял коробку, пересчитал. — Расписка. — Он протянул бумажку, и Максим, прочитав, сунул её в карман. — На выходе получите.
— А если мне надо выйти? — спросил Максим.
— С разрешением.
— Чьим?
— Комиссии, — сказал Рябов. — Следующий.
Артём положил на стол крестовину. Рябов взял её, взвесил на руке, поднял брови.
— Монтировка.
— Баллонный ключ.
— Для меня монтировка. — Он перевернул её и увидел на рукояти бумажку, наклеенную ещё в магазине, с фамилией, написанной от руки. — «Воронцов». Ваша?
— С работы.
— Хорошо, что подписана, — сказал Рябов и вместо новой бирки просто пристроил её в ряд, головой вверх, в большой деревянный ящик, где уже торчали десятки таких же: биты, топоры, клюшки, трубы, одно охотничье ружьё, два самодельных копья. Бумажки на проволочках шелестели от сквозняка. — Номер сто четырнадцать.
Артём смотрел, как она встала между чужими. Рукоять была тёплой от его руки. Без неё ладонь сразу стала лёгкой и пустой, как после долгого плавания, когда выходишь на берег и не знаешь, куда деть руки.
Он заметил, что настоящего оружия в ящике почти нет: ни автоматов, ни пистолетов, ни карабинов, только Максимово ружьё. Всё серьёзное висело на плечах у людей в зелёных повязках. А сам ящик стоял за ограждением, вплотную к посту.
— А фонарь? — спросил он.
— Что за фонарь?
Он достал из сумки ручной фонарь, который отдала ему Нина Фёдоровна, на динамо, с поцарапанным стеклом.
— Это не оружие. Оставляйте.
Он положил фонарь обратно и пошёл к столам, чувствуя себя голым.
Столов было четыре, и две очереди. Налево, к столу с табличкой «КЛАСС», шли те, у кого класс был, шли быстро и спокойно, и у стола их встречали вежливо. Направо, к столу «БЕЗ КЛАССА», шли остальные, и там было тихо и вязко, и красное над ним стояло густым облаком.
Пятьдесят три человека без класса и шестнадцать с классом. За левым столом сидела Галина Ивановна: женщина лет пятидесяти пяти, в вязаной шапке и ватнике поверх деловой блузки,