Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

— Григорий Пантелеевич, жду ответа. Вы берете должность при Отряде или остаетесь вольным механиком?

Витгенштейн повторил вопрос. Снаружи доносился приглушенный говор караульных и скрип сапог по крыльцу.

Пауза затянулась. Я лихорадочно оценивал диспозицию. Казенный мундир в этой армейской иерархии являлся единственным легальным допуском к управлению.

В партикулярном платье я был неудобной и весомой фигурой. Меня терпели, задавали вопросы, косились — но слушали. И все потому что за спиной стояли «Авроры» и тень императорского покровительства.

Останься я гражданским — сохраню лицо. Никто не заставит тянуться во фрунт перед каждым прапорщиком и глотать унтер-офицерские тычки. Формально я останусь хозяином своих механизмов. Только вот через три дня война, в которой гражданским нет места.

Витгенштейн истолковал мое молчание по-своему:

— Дабы исключить пустые опасения, поясню. Технику у вас никто не отчуждает. Имеется прямая государева воля: «Авроры» находятся в вашем ведении. Ни одна живая душа в корпусе не смеет вскрывать чехлы или дергать механизмы без вашей санкции. Это не обсуждается.

Я поднял взгляд:

— В чем тогда суть выбора?

— В вашей роли. Железо неприкосновенно. Но корпусу требуется понимать статус человека при этом железе. Кто вы? Приходящий столяр, которого дергают, когда сломался стул? Или полноправный чин, шагающий с Отрядом и несущий ответственность?

Расклад был непонятным все же. В любом случае Император защитил пневматику, но забыл защитить разработчика. Поставь меня вне штата — и ни один интендант не сдвинет «Аврору» с места без бумажки. Давыдов будет часами ждать согласований. А генерал Кульнев уйдет в прорыв по тракту, о котором я узнаю последним.

— Позвольте уточнить детали, ваше сиятельство.

— Излагайте.

— Допустим, я сохраняю вольную. Кто тогда определяет место «Авроры» в маршевой колонне?

— Диспозицию задает штаб через графа Толстого. Ваша задача — оценить, выдержат ли рессоры.

— А если строевому офицеру срочно потребуется машина для курьерской гонки?

— Он обращается к начальнику Отряда. К вам он придет за инструктажем, а не за разрешением.

— Моих техников могут сорвать на рытье редутов?

Тут подал голос Толстой:

— В обход меня — исключено. Раз они при Отряде, запрашивать будут через меня.

Витгенштейн кивнул, подтверждая.

— Касаемо медицины, — не унимался я. — Если лекарь требует грузить еще раненого, а я вижу, что машина не выдержит?

— Врач командует раненным, вы — техникой, — отрезал Витгенштейн. — В случае конфликта решение принимает старший по званию на месте. При наличии мундира вы полноправный участник спора и несете солидарную ответственность. Оставаясь гражданским — просто фиксируете поломку и покорно ждете приказа.

Вот оно. Краеугольный камень. «Покорно ждете приказа». В мирное время бюрократия страхует от ошибок. На передовой потерянные минуты оплачиваются кровью.

— Приняв должность, — я постучал пальцами по саламандре, — смогу ли я напрямую командовать своими людьми у машин?

— В рамках компетенции — безусловно, — ответил командующий. — Обслуживание, ход, укладка. Через графа Толстого, а в критической ситуации — по своему усмотрению с последующим рапортом. Мы даем вам право действовать, взамен требуя дисциплины.

— Непосредственный командир?

— Начальник Отряда Толстой. При откомандировании — назначенный штабной офицер.

Федор Иванович буравил меня тяжелым взглядом. Он отлично знал мою органическую непереносимость чужих приказов. Наверняка он уже в уме кроил схемы, как сохранить меня рядом, уберечь от генеральского гнева и подсовывать нужные распоряжения по-дружески.

Но никакая дружба не пробьет армейскую систему, когда запахнет жареным.

Таймер тикал. До форсирования Немана оставалось совсем мало. Чтобы пережить надвигающуюся мясорубку и спасти хотя бы часть людей, мне требовалось покупать право на прямое действие — уставная субординация. Сохранить гордость и остаться с чистыми руками или влезть в ярмо, но получить доступ к управлению — выбор был очевиден.

— Ваше сиятельство, — я выдержал взгляд Витгенштейна. — Вступление в должность не отменяет императорское поручение на «Авроры»?

— Ни в коей мере. Механизмы ваши.

— В таком случае я принимаю унтер-офицерскую должность при Отряде.

Толстой дернулся, не сумев скрыть изумления.

Генерал Витгенштейн несколько секунд изучал меня.

— Вы отдаете себе отчет, что это не формальность?

— Предельно.

— Вас смогут заткнуть одним приказом.

— Разумеется.

— И спросить по всей строгости.

— Значит, будет за что.

Толстой подался вперед:

— Григорий Пантелеевич, ты крепко подумал?

Я хмыкнул.

— Никакой уверенности, Федор Иванович. Но, оставшись за бортом, в критический момент я тупо не дотянусь до рычагов.

Я начал догадываться откуда ноги растут у этой ситуации. Более того, понимая всю подоплеку, я теперь понимал как выкрутиться и переиграть интриганов. В любом случае оно даже к лучшему, появилось столько возможностей, что аж дух захватывало. Пока все будут думать, что Саламандру подчинили, солдат-ювелир сумеет переиграть зачинщиков этой игры. Я еле сдерживал эмоции от грандиозности той идеи, что появилась у меня.

Фанфар за моим согласием не последовало, Витгенштейн просто щелкнул пальцами, сигнализируя дежурному свитскому достать свежий лист. Перехватив взгляд Толстого, я понял, что Федор Иванович все еще переваривал мою внезапную покладистость.

— Офицерских эполет не ждите, — отрезал командующий.

— Я за ними и не гонюсь, ваше сиятельство.

— Вот и славно. В корпусе достаточно ветеранов, выслуживших первый обер-офицерский чин кровью. Выйди отсюда вольный механик прапорщиком — штабные съедят вас живьем из зависти.

Витгенштейн грамотно гасил конфликт в зародыше. Офицерские звезды на штатском выскочке спровоцировали бы жесткий саботаж на местах. Кажется, это одна из причин — заглушить недовольство перед скорой войной.

Свитский поинтересовался:

— Пишем подпрапорщиком?

Оформить меня по одному ведомству с безусыми юнкерами означало что, моя идея будет сломана, мне нельзя было начинать со столь низкого чина. Да и армейские снобы засмеют, а возможно и в Отряде перестанут воспринимать всерьез.

Командующий тоже это понимал.

— Статус императорского протеже обязывает. Запишите: портупей-прапорщик при особой мастеровой команде Отряда.

Свитский заскрипел пером:

— Портупей-прапорщик… под началом графа Толстого.

— Высший унтер-офицерский чин, — пояснил Витгенштейн уже мне. — Без дворянских привилегий. Для интендантства вы теперь официальная единица. С вас можно спросить по всей строгости.

Класс, армейская система выдала мне инвентарный номер. Ладно уж, стерпим.

— И успокою еще раз, — веско добавил генерал. — Механизмы остаются в вашей вотчине. Без визы