Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Давыдов мрачно махнул головой, соглашаясь.

Фигнер повернулся к Толстому:

— О новом чине Саламандры лагерь узнает. Нужно знать тех, кто станет спрашивать о точной формулировке в приказе.

— Приглядим, — отрезал Федор Иванович. — Но охоту не устраивать, паранойи в строю не хватало.

Толстой перешел в режим полевого командира, раздавая короткие директивы.

Давыдов козырнул и первым покинул палатку, Фигнер задержался у выхода, окинув меня внимательным взглядом.

— Мне крайне не нравится все это.

— Мне тоже.

— Вот и отлично. Будете бдительнее.

Он исчез во мраке.

Толстой пару секунд бессмысленно перекладывал пряжки на сундуке.

— Фигнер может перегибать палку, — негромко произнес граф. — Корпусные чины и без помощников задали бы те же вопросы. — Он вздохнул. — Отбивайся, Григорий Пантелеич.

— Постараюсь.

Граф вышел, оставив меня одного.

Скоро Наполеон форсирует Неман. Придется носить этот мундир так, словно в нем родился.

Эх, Толя, вот же влип. Ничего, прорвемся. А идея зато какая — идеище!

Выбравшись утром из палатки, я встал на пороге, опираясь на трость. Непривычная плотность одежды сковывала движения. Толстой стоял рядом косясь на мою физиономию.

— Ну что, Григорий Пантелеевич, пойдем смотреть твою вотчину?

Глаза Федора Ивановича откровенно смеялись, хотя голос оставался совершенно серьезным. Сшили мундир на совесть, ремень лег плотно, а сапоги начистили до блеска. Беда заключалась в том, что все это висело на мне как сбруя. В рабочем фартуке или в моей повседневной одежде было куда девать руки, а сейчас они безвольно болтались вдоль швов, и даже трость с саламандрой на набалдашнике не спасала от неловкости.

Двинулись вдоль стоянки. Встречные по привычке пялились на Толстого — начальник Отряда шагает, дело ясное. Рядом с ним семенит какой-то новый служивый. Вот именно «какой-то». Восхитительное утро.

«Авроры» загнали под навесы, выстроив так, чтобы любую можно было выдернуть на дорогу, щели кое-где забросали ветками и горбылем. У колес валялись сухие плахи. Чуть в стороне мастеровые развернули походную слесарку, казаки вбили коновязь. Красоты ноль, работа кипит.

Стоянка выглядела чужой, взгляд автоматически цеплялся за каждую мелочь: косо висящий чехол, дурно поставленную лошадь, брошенный у дороги ящик. Но под мерные доклады суетящихся людей, это разросшееся хозяйство обрело масштаб. Мой уютный двор при машинах превратился в своеобразный ювелирный механизм.

Возле первого навеса Степан яростно дергал крепление чехла. Раньше он бы сходу заорал, что кто-то опять засунул ремень мимо петли. Выпрямившись при виде начальства, парень отчеканил:

— Федор Иванович, у первой машины чехол подтянули, к выезду готова. По второй велел обождать до Григория Пантелеевича.

Толстой покосился на меня:

— Разумно. И где же, по-твоему, Григорий Пантелеевич?

Степан затравленно стрельнул глазами в сторону моей палатки.

— Должно быть, у себя. С утра не видал еще.

— А рядом со мной кто?

Парень всмотрелся, его взгляд медленно полз от моего лица к военной форме и обратно. Две половины разорванной реальности со скрипом сходились воедино.

— Батюшки… Григорий Пантелеевич?

— Он, он, — вздохнул я.

Казаки у коновязи сдержанно прыснули в кулаки. Степа смутился настолько искренне, что захотелось похлопать его по плечу.

— Простите Христа ради. Я вас не узнал.

Толстой хмыкнул, пряча улыбку в воротник:

— Видишь? Люди не узнаю тебя, хватит ювелиром быть, пора и армии послужить.

Я сдержался от закатывания глаз.

Пошли дальше. У коновязи орудовал Иван. Провел мозолистой ладонью по шее гнедой, ощупал бабки, коротко ткнул пальцем в подкову. Казак понятливо кивнул и потащил животину к кузнецам. Заметив меня, Иван едва заметно дернул бровью. В этом микроскопическом жесте уместилось и удивление, и оценка покроя и сочувствие человеку, обреченному потеть в парадной сбруе. За то, что он меня сходу узнал я мысленно пожал ему руку.

— Одобрил? — тихо поинтересовался Толстой.

— Да кто ж Ваню знает.

Мимо, таща тяжеленный ящик, проковыляли двое мастеровых. Шарахнувшись от Толстого, они опасливо стрельнули в мою сторону глазами, и через пяток шагов один сипло выдохнул:

— Это кого принесло при начальнике?

— Из штаба, видать. Смотри в землю, целее будем, — буркнул второй.

Толстой, естественно, все слышал. Пройдя чуть вперед, он бросил вполголоса:

— Вот тебе и штабные привилегии.

— Пойти, что ли, рявкнуть на них для острастки?

Я хмыкнул:

— Оставь людей в покое.

В засаленной рубахе я становился своим в доску. Мундир воздвиг стену. Слова цедили сквозь зубы, в то время как испуганные взгляды выдавали с потрохами то, что раньше скрывалось.

Деревянное строение наши обжили споро. Одну половину отдали под спальни, во второй свалили инструмент, запасные части, аптеку и журналы. Вытянувшийся у входа часовой нервно перевел взгляд с Толстого на меня. Бедолагу явно терзали сомнения: тянуть ли руку к козырьку по второму кругу.

Толстой махнул рукой, отгораживаясь от официоза, солдат шумно выдохнул.

Внутри тянуло смолой и дымом. На нарах кто-то спал, натянув шинель на самую макушку. У мутного окна солдат сосредоточенно штопал рукав, пока двое новоприбывших ругались с писарем.

— Федор Иванович, — подхватился писарь. — Прибывших приняли, четверо мастеровых просятся поближе к навесам, чтоб, значит, сподручнее к машинам бегать.

— Пусть ложатся у навесов. Только мешки убрать с прохода.

Писарь заскрипел пером. На столе царила канцелярская благодать. Из-за перегородки вынырнул Фрол. Физиономия у него была такая, словно мы залезли к нему в сундук с исподним.

— Федор Иванович, по людям полный порядок. Винцо под замком. Двоих шустрых отвадил. Один заливал, будто сам лекарь прописал. Лекарь потом открестился.

— Хорошо отвадил?

— С почтением, как полагается.

— Значит, плохо.

Фрол перевел взгляд на меня. Морщины на его лбу собрались в гармошку.

— Григорий Пантелеевич… Матерь Божья. А я-то гадаю, что за хлыща Федор Иванович притащил.

— И ты туда же.

— Вы в этом… чужой.

— Да тот же. Разве что чешусь больше.

— Стерпится, — хмыкнул Толстой. — Или научишься страдать.

Губы Фрола растянулись в улыбке. Повеселившись, он моментально переключился обратно на хозяйство:

— Аптечные ящики перетащили к задней двери. Выводить машину станем — грузить ближе. Ремни запер.

Толстой наслаждался происходящим. Его радовало поведение людей в новой обстановке. Да, они путали склад с мастерской, бросали баулы под ноги, задавали дурацкие вопросы, зато усвоили что у каждого болта есть хозяин. И у этого