Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Ради этого все и затевалось?

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Приберегите благодарности. Субординацию придется блюсти, козырять старшим, выполнять распоряжения. Однако корпусным я спущу негласный циркуляр: любителей строевой муштры и желающих погонять Саламандру во фрунт я самолично отправлю чистить нужники. Мне нужны исправные транспорты, а не казарменные забавы.

Толстой хмыкнул:

— Премного благодарен. Я бы первому такому остряку сам шею свернул.

Витгенштейн снова повернулся к секретарю, диктуя рублеными фразами приказ о моем назначении.

Да уж, Толя, попал ты, конечно, знатно. Зато, какая красивая комбинация получится.

Быстро вычитав черновик приказа, Витгенштейн размашисто чиркнул пером на полях и выставил нас.

Ночной воздух ударил в лицо, сгоняя жару. У коновязи негромко переругивались гусары, звякала сбруя. Мы отошли от штабной избы вглубь двора.

Толстой резко затормозил, разворачиваясь ко мне.

— Ну, Григорий Пантелеевич. Умеешь ты удивлять.

— Федор Иванович, ты даже не представляешь как я удивлю тебя еще сильней.

Толстой с усмешкой поправил сползший плащ.

— Как бы то ни было, привыкай к новым реалиям. Теперь по уставу я твой прямой командир. Прикажу стоять — будешь стоять.

Я покрутил в пальцах трость.

— Если приказ не угробит пневматику — всенепременно, ваше сиятельство.

Федор Иванович впервые за весь этот долгий вечер искренне рассмеялся.

— Вот теперь узнаю прежнего Саламандру. Идем, надо обрадовать твоих орлов, Портупей-прапорщик.

До нашего расположения добрались далеко за полночь. Лагерный гул стих, лошади дремали под попонами. У «Авроры» маячил темный силуэт Фрола. Заметив нас, казак тут же приосанился.

— Попытки проникновения были? — негромко спросил я.

— Сунулся какой-то с расспросами, — доложил Фрол. — Я посоветовал идти своей дорогой, пока ноги целы. Отстал.

Толстой махнул рукой и мы шагнули в палатку. Граф пожелал доброй ночи, добавил что это приказ и ушел ухахатываясь.

На следующий день меня разбудил снова его гогот. Едва протерев глаза ото сна я уставился на довольного графа.

На моем сундуке лежала аккуратная стопка: казенный мундир нижнего чина, портупея, ремни и яловые сапоги. Судя по размеру голенищ, их прежний владелец отличался другой комплекцией.

— Оцени оперативность интендантства, — хмыкнул Толстой. — И не морщись. В обозе не держали запасной формы для тебя.

Я подцепил тяжелую ткань. Добротное и совершенно чужое. Плечи узковаты, рукава не по росту, а жесткий стоячий воротник гарантировал потертости на шее.

— Надеюсь, не с покойника сняли?

— С живого. Который ел втрое меньше твоего и очень этим гордился, видать, — Федор Иванович хмыкнул. — Примерь. Подгонят по фигуре, но масштаб бедствия нужно оценить.

Я втиснулся в мундир. Под мышками тут же затрещало, воротник впился в кадык. Ремень пришлось перестегивать на крайнюю дыру. Толстой поправил мне портупею на спине, как делал это уже сотни раз со своими новобранцами.

— Ну вот, Григорий Пантелеевич. Поздравляю с обретением законного права третировать подчиненных и святой обязанности терпеть начальственный идиотизм.

— Начальство у меня, слава богу, с мозгами.

— В том-то и проблема, — Федор Иванович покосился на меня. — Я привык доверять все. А по уставу, мне придется сначала отдавать тебе приказы, а уже потом выслушивать аргументы. И мне это поперек горла.

Шутки кончились. Теперь мы оба находились внутри жесткой вертикали.

— Занесет — одернешь, — ответил я.

Я поправил колючий рукав. Казенная форма стирала личность. Без нее мне приходилось каждому встречному доказывать, что я не верблюд, ссылаясь на государя и статус мастера. А вот в мундире объяснять ничего не придется. Портупея, лычки, застежки — любой армейский сноб за секунду считает мой ранг и укажет место. Бесило это, но что поделать. Главное, воплотить в жизнь свою задумку. Вот уж рожи у штабных будут, когда идея «выстрелит».

Полог откинулся, явив Давыдова. Денис Васильевич явно снаружи караулил. Он окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на портупее, и криво усмехнулся:

— С пополнением, господа. Григорий Пантелеевич, позвольте поинтересоваться, когда изволите прибыть на строевой смотр? Я готов лично заняться муштрой.

— Только попробуй, Денис Васильевич, — процедил Толстой. — Сгною в ночных дозорах. Давай по существу. Связь с авангардом держишь так же?

Давыдов стер улыбку.

— По старой. Но теперь процедим сведения. Данные — вам на стол. Если вопрос касается переброски машин — решение за прапорщиком Саламандрой.

— Именно так, — кивнул Федор Иванович.

— А если ситуация потребует ударить в штыки быстрее, чем курьер довезет бумагу?

— Значит, бьешь в штыки, а потом пишешь подробный рапорт. Только ради Бога, Денис Васильевич, избавь меня в донесениях от своей высокой поэзии. Пиши кратко.

Слушая их перепалку, я окончательно примирился с военщиной. Мундир стоил каждого неудобства.

Давыдов обошел меня по кругу, как оценщик на ярмарке.

— Смотришься дико, не обессудь. В партикулярном платье ты выглядел на своем месте. А сейчас… будто палачу вместо топора выдали десертный ножик.

Я перехватил трость с бронзовой саламандрой, опираясь на нее двумя руками.

— Инструмент не важен, главное, чтобы резал.

Толстой собрался было ответить, но тут полог снова дернулся. В палатку бесшумно проскользнул Фигнер. Он мрачно оглядел мой мундир и произнес:

— Быстро штабные сработали.

— О чем ты? — нахмурился Толстой.

— О слухах. Вся эта кутерьма за ужином — про насосы, любопытных солдат и проблемы… Слишком гладко эти опасения расползлись по столу. Как по нотам разыграли, чтобы загнать мастера в стойло.

Эх, Александр Самойлович, не пали контору, сюрприз же не получится, если все всё узнают.

Давыдов задумчиво потер ус:

— В лагере языки без костей. После штабного застолья сплетни мигом разлетаются.

— Разлетаются, не спорю, — отрезал Фигнер. — Вопрос в том, кто именно вложил им в уши правильные слова.

Я дернул тесный воротник.

— Александр Самойлович, не сгущайте, — поморщился я. — За ужином у каждого ведомства был свой резон. Пехотинца заботит дисциплина, интенданта — фураж, лекаря — пациенты. Здесь не обязательно искать масонский заговор.

Толстой нахмурился. Как боевой офицер, он терпеть не мог абстрактных подозрений. Ему нужен был конкретный человек, которого можно взять за грудки.

— Имя есть? — жестко спросил граф.

— Нет.

Толстой резко выдохнул, принимая решение:

— Любопытных офицеров отшивать по уставу, да без хамства. Механикам запретить любые разговоры у костров. Всех интересующихся — гнать ко мне. Денис