Бросьте вы это - Александр Фрост

Дозволения он просил не на то, о чём подумали.

Начальник управления, человек лет сорока, прочёл заявление дважды и поднял глаза.

— Александр Петрович, вы просите допуск к архивным делам.

— Прошу.

— По какому производству?

— Ни по какому, — сказал Морозов. — По описи.

Он объяснил коротко, и объяснил то, что можно было объяснить. В январе двадцать четвёртого года он сдал в губернский музей тридцать пять предметов и опись на тридцати пяти листах. В описи сказано, что предметов в наборе сорок восемь. О тринадцати не сказано ничего.

— И что вы намерены делать?

— Писать письма, — сказал Морозов.

Начальник посмотрел на него так, как смотрят на человека, о котором слышали больше, чем знают, и написал резолюцию.

Резолюция вышла такая: производств не возбуждать, а гражданину Морозову, ввиду его многолетней службы, по выходе в отставку не препятствовать в наведении справок по архивным делам при содействии отдела.

Это было немного и это было всё, что могло быть.

Морозов ушёл в отставку первого января двадцать восьмого года.

Провожали его тридцатого декабря, и провожали двадцать шесть человек.

Шумский говорил речь — короткую, потому что говорить длинно он не умел, — и в речи этой была одна фраза, которую Морозов после записал.

— Товарищи, — сказал Шумский, — я при Александре Петровиче служу одиннадцатый год. Я к нему пришёл мальчишкой в семнадцатом, при Керенском, и с тех пор у нас переменилось четыре власти, три начальника и всё название отдела.

Он помолчал.

— А работа не переменилась. И оттого, что не переменилась, спасибо ему.

Мария Игнатьевна не говорила ничего.

Она подошла после и сказала два слова:

— Александр Петрович, вы заходите.

Он заходил.

Первые месяцы отставки Морозов после называл самыми пустыми за шестнадцать лет.

Он вставал в шесть, как вставал шестнадцать лет, и не знал, что делать до вечера.

Пенсия у него была сорок один рубль — по двадцать восьмому году немного, но на одного довольно. Квартира осталась: две комнаты на Кузнецкой, где он жил десятый год.

И оказалось, что у него нет ничего, кроме дела.

Соколов — по бумагам Фомин — приходил к нему в те месяцы всякое воскресенье. Ему шёл тридцать седьмой год по памяти и тридцатый по телу, он работал на электростанции и с весны двадцать восьмого числился десятником.

Приходил он не за делом.

Он приходил разговаривать, и Морозов после понял, что эти воскресенья были нужны обоим одинаково.

Они говорили о том, о чём Морозов не говорил ни с кем шестнадцать лет. Не про вещи и не про службу. Про метро, про самолёты, про то, чем отличается их две тысячи двадцать седьмой от его две тысячи пятидесятого.

И однажды, в марте, Соколов сказал:

— Александр Петрович, а вы заметили? Мы с вами два часа говорим и ни разу не сказали «а помните».

— Отчего же?

— Оттого, что мы помним разное, — сказал он. — Мы не вспоминаем. Мы друг другу рассказываем.

А про самую отставку Морозов записал в феврале так:

«Шестнадцать лѣтъ я всякое утро зналъ, зачѣмъ встаю.

Нынче не знаю.

Я полагалъ, что стану читать и приводить въ порядокъ записи, и къ февралю привёлъ ихъ въ порядокъ.

Осталось одиннадцать мѣсяцевъ до зимы и ничего болѣе».

В феврале же он сделал то, ради чего, в сущности, и выправлял себе допуск.

Он пошёл в музей и просидел там четыре дня.

Тридцать пять предметов лежали в третьем шкафу, и Незлобин, седьмой год единственный сотрудник, к двадцать восьмому году знал о них больше всякого.

Морозов передал ему хранение окончательно. Он подписал акт, по которому предметы с ответственного хранения у гражданина Морозова А. П. переходят в непосредственное хранение музея, и приложил к акту всё: опись, копию списка Ольги Дмитриевны, свою записку о происхождении и — впервые — то, чего прежде не отдавал.

Он приложил к акту наблюдения.

Не все: он выписал отдельно только то, что можно было изложить, не называя причин.

«Примѣчаніе къ описи.

Предметы сіи надлежитъ хранить вмѣстѣ и не разрознивать.

Основаніе: по наблюденіямъ, собраннымъ съ 1902 по 1922 г., въ помѣщеніяхъ, гдѣ таковой предметъ находился по одному и близко къ мѣсту постояннаго пребыванія людей, отмѣчены случаи заболѣванія, каковыхъ не отмѣчено тамъ, гдѣ они хранились совмѣстно и въ нежиломъ помѣщеніи.

Причина не установлена. Полагаю необходимымъ сіе примѣчаніе сохранить при описи безъ объясненія причинъ».

Незлобин прочёл и посмотрел на него.

— Александр Петрович, а вы сами в это верите?

— Я это считал, — сказал Морозов. — Триста девяносто четыре двора.

А на четвёртый день он сел в пустой комнате при шкафу и сосчитал заново — не предметы, а то, чего нет.

Сорок восемь по списку, составленному горным инженером Нартовым по гнёздам в поясе летом девятьсот второго года.

Тридцать пять — здесь, в третьем шкафу, в ячейках.

Пять — утрачены при жизни покойного: сгорели, переплавлены, потеряны. Так стояло в его описи, и проверить это было уже не у кого.

Одна — медная застёжка с оленьей мордой — в казённом шкафу петербургского, ныне ленинградского сыскного отделения, куда он положил её сам в январе тринадцатого года, под биркой и по описи.

И семь.

Семь строк в списке Ольги Дмитриевны Верейской, против которых за шестнадцать лет не прибавилось ни слова.

Список этот он переписал себе в марте тринадцатого года, в ночь после суда над Гариным, и с тех пор возил за собою в трёх городах. Сорок одна запись за двадцать лет: где, у кого, что видано. Тридцать четыре из них он за шестнадцать лет закрыл — иные вещью, иные могилой, иные одной строкой «переплавлено».

Остальные семь он выписал на отдельный лист, как выписывал всегда, слово в слово:

«№ 12. Пряжка мѣдная. Вологодской губ. Взята въ 1908. Владѣлецъ неизвѣстенъ.

№ 19. Бляха. Пермь. Слѣдъ утерянъ въ 1911.

№ 23. Гребень. Видѣнъ въ 1904 у торговки на ярмаркѣ въ Новгородѣ. Болѣе не видѣнъ.

№ 27. Пластина съ звѣремъ. Псковъ, 1911. Изъята при жизни владѣльца. Владѣлецъ умеръ въ 1912.

№ 31. Ложка. Тверь. Взята въ 1906. Семья Кузьминыхъ, выбыли.

№ 38. Застёжка. Куплена въ лавкѣ, Спб., 1907. Продавецъ не установленъ.

№ 44. Гривна. Видѣна однажды, 1899.