Бросьте вы это - Александр Фрост

— Николай Иванович, — сказал Морозов. — Погасите свет и постойте у двери.

Незлобин погасил, не спрашивая. Он за семь лет привык и ни разу не спросил, что именно Морозов там видит.

Морозов постоял, привыкая, и посмотрел вбок и мимо, как смотрел шестнадцать лет.

Бляха светилась.

Дальше была работа, и работа эта оказалась последней в его жизни, и он делал её шесть недель.

Он не искал вора и не искал виноватого. Он устанавливал путь — то единственное, чего не хватало Свиридову во всякой купленной вещи и о чём тот говорил: вещь без места находки теряет девять десятых своего значения.

Лыткин показал: купил по случаю в двадцать шестом году в Кривощёкове, у вдовы, за два рубля, вместе с утюгом и тремя ложками.

Вдову звали Аграфена Селиванова, и нашлась она в тот же день: жила там же, шестидесяти четырёх лет, слепнущая, при сыне.

Вещь была при ней с одиннадцатого года. Досталась от брата, работавшего на пристани в Перми и выменявшего её на сапоги у человека, которого он называл «кумовьёвъ знакомый» и которого Селиванова не видела ни разу.

Брат умер в семнадцатом.

За ним стоял тот самый невидимый знакомый, и дальше дорога обрывалась: Морозов написал в Пермь вторично, в адресный стол и в окружной розыск, и получил то, что получал всегда.

Зато вперёд она прослеживалась хорошо.

От Селивановой — к Лыткину, от Лыткина — в музей, и это было всё. Но между одиннадцатым и двадцать шестым годами в её доме прошло пятнадцать лет, и эти пятнадцать лет Морозов разобрал по одному.

Он съездил в Кривощёково сам — двадцать вёрст, полдня на телеге, в октябре, по грязи, — и просидел у Селивановой два часа.

Вещь лежала в горнице, в божнице, за иконой, все пятнадцать лет.

Муж её, Селиванов Прокопий, лежал в той же горнице с двадцатого года: слёг без жара и без кашля, не поправлялся и не умирал шесть лет, фельдшер говорил — от старости, хотя старости ему было пятьдесят восемь.

Умер он в двадцать шестом, в августе.

Узел со старьём она продала Лыткину в июле.

Морозов проверил этот порядок дважды — у неё, у сына и у соседки, — потому что за девять лет выучил, что цифра, подтверждающая твою мысль, требует проверки строже той, что её опровергает.

Порядок подтвердился, и подтвердился он не в ту сторону, в какую Морозову хотелось.

Вещь ушла из дому в июле. Больной умер в августе.

Он записал это в тот же вечер, в доме у сына Селивановой, при чужой лампе, и записал так, как записывал все девять лет:

«Девятый случай.

Вещь лежала въ жиломъ помѣщеніи 15 лѣтъ, въ двухъ съ половиною аршинахъ отъ изголовья.

Больной лежалъ 6 лѣтъ означеннымъ образомъ: безъ жара, безъ болей, безъ кашля.

Вещь вынесена изъ дому въ іюлѣ 1926 г. Больной умеръ въ августѣ 1926 г.

Изъ восьми прежнихъ случаевъ въ шести послѣ выноса больной всталъ, въ одномъ умеръ въ мѣсяцъ, объ одномъ я не узналъ.

Нынѣшній есть второй, гдѣ умеръ.

Я не предлагаю сего въ доказательство и не берусь объяснять, отчего въ шести случаяхъ выходитъ одно, а въ двухъ другое.

Записываю, что было, въ какомъ порядкѣ и чего не провѣрилъ.

Не провѣрено: сколько именно аршинъ. Я мѣрилъ шагами по памяти вдовы, а не по дому: домъ проданъ и перестроенъ».

Справку он писал три недели и написал её на девяти листах.

Он написал её так, как писал заключения двадцать шесть лет: сперва бесспорное, после спорное, в конце — то, чего не установил. Приложил показания Лыткина, Селивановой, её сына и соседки; выписку из списка Ольги Дмитриевны; и отдельным листом — свой счёт по сорока одному двору за двадцать второй год, впервые за шесть лет вынутый из тетради и переписанный набело.

Справку и вещь он сдал Незлобину под расписку шестнадцатого ноября.

Бляха легла в третий шкаф тридцать шестой.

А вечером того же дня Морозов разложил на столе семь листов и шесть из них переписал заново, прибавив к каждому по одной строке.

Строка была одна и та же.

«Не установлено».

Под ними он написал последнее, что написал по этому делу:

«Сорокъ восемь.

Тридцать шесть лежатъ вмѣстѣ, въ третьемъ шкапу, за номерами и при описи.

Шесть утрачены: пять при покойномъ, одна въ Петроградѣ въ 1917 г.

Шести я не нашёлъ.

Я писалъ слова „не установлено“ сорокъ лѣтъ и всякій разъ ихъ ненавидѣлъ.

Нынче пишу въ послѣдній разъ и не ненавижу.

Шесть вещей гдѣ-то лежатъ, и въ иныхъ домахъ при нихъ кто-нибудь лежитъ тоже.

Ежели я напишу круглѣе — тотъ, кто станетъ искать послѣ меня, будетъ искать не шесть, а пять, и одна останется лежать, потому что мнѣ въ пятьдесятъ восемь лѣтъ захотѣлось закончить счётомъ безъ остатка.

Остатокъ есть. Пусть стоитъ».

В сентябре, между справкой из Ленинграда и запиской Незлобина, он съездил ещё в одно место.

Он поехал на Владимировскую и провёл там день.

Из тех, кого собрал покойный, к двадцать восьмому году оставалось четверо: Зырянову пятьдесят один, Наталье Ивановне сорок шесть, младшей саратовской пятьдесят два и Устинье — лет шестьдесят, точно никто не знал.

Лунёв умер в марте двадцать восьмого, пятидесяти восьми лет, от воспаления лёгких. Морозов хоронил его и был на похоронах одним из девяти.

Он собрал этих четверых и сказал им то, что обдумывал с весны.

— Мне пятьдесят восемь лет, и я в отставке. Я двенадцать лет за вас отвечал — верней, полагал, что отвечаю.

— И что? — сказал Зырянов.

— И то, что отвечать больше не за что, — сказал Морозов. — Дом ваш. Он записан на Гавриила Кондратьевича, а после его смерти — на вас четверых, по бумагам двадцать второго года. Вы все работаете, все на учёте, у всех документы.

Он положил на стол папку.

— Тут ваши бумаги. Все, какие есть: справки, выписки, договоры по дому. Я их двенадцать лет держал у себя.

Зырянов взял папку и не открыл.

— Александр Петрович, — сказал он. — А вы к нам заходить-то будете?

Морозов посмотрел на него.

За двенадцать лет ему задавали этот