Бросьте вы это - Александр Фрост

И в конце, другим пером, видимо назавтра:

«Пишите ещё. Мнѣ восемьдесятъ четыре и мнѣ по-прежнему не съ кѣмъ разговаривать».

Бекетов не ответил.

Адресный стол сообщил, что Бекетов Аполлинарий Львович по городу Ленинграду не значится и что по учётным данным выбыл в восемнадцатом году, куда — не указано.

Из Москвы ответили короче: Гвоздёв Спиридон Афанасьевич, бывший надзиратель, умер в двадцатом году, шестидесяти лет, и похоронен на Семёновском.

А письмо на Сенную вернулось нераспечатанным, с пометкой «за ненахожденіемъ адресата». Меблированных комнат в том доме не было с девятнадцатого года, и человека по имени Стефанида Карповна в доме не помнили.

Морозов разложил эти пять ответов на столе и записал под ними одну строку:

«Изъ петербургскихъ, о комъ спрашивалъ: двое умерли, одинъ живъ, о двухъ не установлено ничего.

Сіе есть обыкновенная пропорція по прошествіи пятнадцати лѣтъ, и я зналъ её прежде, нежели сѣлъ писать.

Знать и прочесть — разныя вещи, и я сіе шестнадцать лѣтъ говорилъ другимъ».

А третий ответ пришёл из Ленинграда в конце июля, и пришёл он пакетом, а не письмом.

Управление уголовного розыска уведомляло гражданина Морозова А. П., что по его запросу о судьбе вещественных доказательств по делу девятьсот тринадцатого года сведений не имеется, а равно уведомляло, что производство по обвинению Мохова К. И. за истечением сроков хранения в текущем архиве подлежало уничтожению, но сохранено, и что при сем препровождается копия оного на сорока двух листах.

Под отношением стояла приписка тем же непарадным почерком, что и в первом письме:

«Посылаю всё, что есть, а не выписку, ибо по вашему письму вижу, что выписки вамъ будетъ мало».

Морозов развязал пакет вечером.

Мохов Кондратий Ильич, сорока двух лет, мещанин города Луги, дважды судимый за кражу со взломом, взятый на Гутуевском острове четырнадцатого января девятьсот четырнадцатого года. Обвинительный акт. Приговор. Справки.

И протокол допроса, веденного ротмистром отдельного корпуса жандармов Свешниковым с восемнадцатого по двадцать первое января, на сорока листах.

Морозов посмотрел на эти сорок листов и понял, что держит их в руках впервые.

В январе четырнадцатого года он лежал в Обуховской больнице, в общей палате на двенадцать коек, у окна, и первые три дня вставал только затем, чтобы дойти до окна. Свешников приезжал дважды в сутки и докладывал — коротко, по-военному, как докладывают начальнику: взят, молчит, признал то-то и то-то. Выписку из дела — четыре листа, составленные писцом, — Морозов прочёл в феврале, уже собираясь в Москву, и с тех пор знал это дело так, как знают дело, законченное без тебя.

Он записал в тетради в ту же ночь, прежде чем начал читать:

«Я шестнадцать лѣтъ зналъ сіе дѣло по докладу и по выпискѣ.

Выписку составлялъ писецъ, а писецъ выписываетъ то, что относится къ существу.

Нынче я въ первый разъ держу въ рукахъ то, что къ существу не относилось».

Он читал протокол два дня.

Читал медленно, с карандашом, как читал чужие производства двадцать шесть лет, и по ходу отмечал то, что отмечал всегда: где спрашивающий ведёт, а где идёт за показанием.

Свешников вёл хорошо.

Он вёл так, как Морозов учил его осенью тринадцатого года и как сам Морозов вёл бы на его месте: без крика, разложив улики по порядку и начав с того места, где человек считает себя обиженным. На первых листах шло то, что Морозов знал наизусть: ссудная касса Пыжова, декабрь двенадцатого; три проникновения в квартиру чиновника сыскной полиции; наём мещанина Пахома за три рубля; покушение на том же Гутуевском.

О хозяине Мохов не сказал ничего и на одиннадцатом листе, и на двадцатом.

А на тридцать первом стояло: «О дѣлѣ вдовы Верейской».

Морозов отложил карандаш и дальше читал без него.

«Вопросъ. Что вамъ было велѣно 7 февраля 1913 г.?

Отвѣтъ. Отнести записку въ домъ на Съѣздовской, дождаться, чтобы барыня вышла одна, и привести её. Привести къ человѣку, который ждалъ въ двухъ кварталахъ.

Вопросъ. Кто велѣлъ?

Отвѣтъ. Не скажу.

Вопросъ. Что вамъ было сказано о ней?

Отвѣтъ. Что барыня видитъ и что она пужливая. И чтобы я съ нею былъ вѣжливъ.

Вопросъ. Вы были вѣжливы?

Отвѣтъ. Былъ. Я сказалъ, что меня прислали и что её просятъ пойти со мною.

Вопросъ. И что она?

Отвѣтъ. Она пошла.

Вопросъ. Куда вы шли?

Отвѣтъ. По тропѣ, къ мосту. Прошли шаговъ двадцать.

Вопросъ. Далѣе.

Отвѣтъ. Далѣе она остановилась и сказала: нѣтъ, я не пойду. Я знаю, куда вы меня ведёте, и тамъ мнѣ не мѣсто.

Вопросъ. Вы что отвѣтили?

Отвѣтъ. Я сказалъ: барыня, васъ никто не тронетъ.

Вопросъ. А она?

Отвѣтъ. А она сказала: я сіе слышала въ девятьсотъ девятомъ году, когда увезли Настасью».

Морозов остановился на этом имени и просидел над ним долго.

Он выписал его себе, и после, в двадцать девятом и тридцатом году, пытался установить дважды, и не установил ни разу.

«Вопросъ. Далѣе.

Отвѣтъ. Далѣе я растерялся. Мнѣ велѣно привести, а она нейдётъ. Силой не потащишь: улица, хоть и ледъ.

Вопросъ. И вы ударили?

Отвѣтъ. Не сразу. Я ей сказалъ: пойдёмте, а то худо будетъ.

Вопросъ. А она?

Отвѣтъ. А она сказала: молодой человѣкъ, у васъ лицо порядочное. Бросьте вы это.

Вопросъ. И тогда вы ударили.

Отвѣтъ. И тогда я её ударилъ.

Вопросъ. Отчего?

Отвѣтъ. Я вамъ скажу, а вы не повѣрите. Я на неё не злился и не зналъ её вовсе.

Вопросъ. Отчего же?

Отвѣтъ. Оттого, что она мнѣ сіе сказала. Стоитъ барыня на льду, ночью, при одномъ человѣкѣ, и этому человѣку говоритъ: бросьте вы это. И я понялъ, что ежели я её приведу, а онъ её отпуститъ, и она пойдётъ домой, — такъ я всю жизнь буду помнить, что мнѣ сіе сказали, а я не бросилъ.

Вопросъ. А ежели не отпуститъ?

Отвѣтъ. Всё равно. Она живая, и она сіе про меня знаетъ. А ежели её не станетъ — такъ и говорить будетъ некому».

Дальше шло то, что в выписке было: один удар, снизу, под левую ключицу; серьги сорваны и кольцо стянуто и брошены в снег в десяти шагах, ридикюль распорот — «чтобъ на грабёжъ вышло»; цепочка снята аккуратно, потому что медальон велено было взять непременно; и медальон отнесён Гарину, а не тому, кто