Бросьте вы это - Александр Фрост

«Вопросъ. Отчего не отнесли сами?

Отвѣтъ. Оттого, что мнѣ надо было ему въ глаза посмотрѣть, а я не могъ».

А внизу тридцать четвёртого листа, на поле, стояла приписка рукой Свешникова:

«Полагаю показаніе сіе въ части словъ покойной къ существу дѣла не относящимся, но записываю дословно, ибо допрашиваемый повторилъ ихъ трижды и въ третій разъ самъ, безъ вопроса».

Морозов закрыл протокол и сидел, покуда не прогорела лампа.

Записей он сделал три, и делал их всю ночь и половину следующего дня.

Первая была о деле.

«О дѣлѣ.

До нынѣшняго дня я зналъ: Верейская О. Д. убита 7 февраля 1913 г. Моховымъ К. И. по порученію, при неисполненіи порученія, однимъ ударомъ.

Сіе и стоитъ въ выпискѣ, и сіе вѣрно.

А нынче я знаю иное.

Что она прошла двадцать шаговъ и остановилась сама. Что она знала, куда её ведутъ, и сказала объ этомъ вслухъ человѣку, который былъ сильнѣе ея и стоялъ при ней одинъ на льду. Что послѣднее, что она сдѣлала въ жизни, — уговаривала своего убійцу бросить ремесло.

И что онъ повторилъ сіи слова трижды черезъ одиннадцать мѣсяцевъ, сидя подъ стражей, тому, кто его о томъ не спрашивалъ.

Она не знала, что говоритъ послѣднее. Она полагала, что уговариваетъ.

Она его не уговорила.

А всё-таки сіи восемь словъ пережили её на пятнадцать лѣтъ, пролежали въ казённой папкѣ и дошли до меня — то есть сдѣлали ровно то, чего она хотѣла, только не съ нимъ, а со мною».

Вторая была о себе.

«О себѣ.

Я шестнадцать лѣтъ полагалъ, что сія женщина есть первая изъ тѣхъ, кого я не успѣлъ.

Я видѣлъ её живою въ январѣ 1913 г., на сеансѣ у генеральши Лахтиной, записалъ имя въ книжку и приписалъ: навести справки осторожно, погодя, не пугая.

Погодя вышло полтора мѣсяца.

Нынче я знаю, чѣмъ кончилась ея жизнь, и вотъ что обязанъ записать.

Ежели бы я въ январѣ къ ней пошёлъ и всё разсказалъ — она бы мнѣ не повѣрила. А ежели бы повѣрила — она бы не вышла на ледъ 7 февраля, и её бы увезли мѣсяцемъ позже, какъ увезли семерыхъ.

Стало быть, я шестнадцать лѣтъ носилъ вину, которая, можетъ статься, и была виною, а можетъ статься, была отсрочкой.

Установить сего нельзя, и я не установлю.

Записываю затѣмъ, что за сорокъ лѣтъ выучилъ: неустановленное надлежитъ называть неустановленнымъ, а не рѣшать въ ту сторону, въ какую легче».

А третья была о бумаге, и она была короче всех.

«О бумагѣ.

Протоколъ сей лежалъ въ дѣлѣ четырнадцать лѣтъ.

Я выучилъ сорокъ одного человѣка тому, что выписка не есть дѣло и что писецъ выписываетъ не то, что важно, а то, что относится.

А самъ шестнадцать лѣтъ зналъ сіе дѣло по выпискѣ, и зналъ оттого, что въ январѣ 1914 г. лежалъ съ ножевой раной и мнѣ было недосугъ.

Недосугъ есть лучшее изъ оправданій и ничего не мѣняетъ».

О самом Мохове он узнал в сентябре.

Справка пришла из Ленинграда, с тем же немолодым делопроизводителем, и была она на шести строках.

Мохов Кондратий Ильич осуждён в мае девятьсот пятнадцатого года к каторжным работам на двадцать лет; отбывал в Шлиссельбурге; в марте семнадцатого освобождён по амнистии Временного правительства; с девятнадцатого года значится по городу Луге; по сведениям двадцать седьмого года жив, пятидесяти шести лет, работает истопником при городской бане.

Морозов взял чистый лист и стал считать деньги — не оттого, что не знал ответа, а оттого, что сорок лет всякое решение начинал со счёта.

Пенсия — сорок один рубль. Проезд до Ленинграда в жёстком — двадцать четыре рубля. Оттуда до Луги — два с полтиной. Обратно столько же. Прожить неделю — пятнадцать.

Выходило вдвое больше месячной пенсии, и выходило, что за два месяца он это соберёт.

Он сосчитал дважды и написал внизу:

«Хватитъ.

И не поѣду».

Под этим он разобрал, отчего, — потому что себе он не делал скидки ни разу за шестнадцать лет.

«Первое: давность прошла, и я не судья ему и никогда не былъ.

Второе: мнѣ нечего у него спросить. Всё, что онъ зналъ, онъ сказалъ въ январѣ 1914 г. человѣку, котораго я самъ выучилъ спрашивать, и сказалъ лучше и подробнѣе, нежели сказалъ бы мнѣ. Я явился бы къ нему не съ вопросомъ, а съ готовымъ отвѣтомъ въ карманѣ.

Третье, и оно настоящее: я поѣхалъ бы не за дѣломъ, а за собою. Чтобы посмотрѣть въ лицо человѣку, которому сіе сказали. Сіе есть надобность моя, а не дѣла, и удовлетворять её за счётъ того, кто четырнадцать лѣтъ назадъ отвѣтилъ на все, что его спрашивали, я не стану.

Записываю затѣмъ, что мнѣ сего хочется и я отказываюсь. Прочее въ сей тетради записано было о томъ, чего я не могъ. Сіе первое, чего я могу и не дѣлаю».

Ниже, отступя, стояла последняя строка этого дня:

«Притомъ: она сказала сіе ему, а не мнѣ.

Ежели я поѣду и сяду передъ нимъ, я отниму у него единственное, что у него есть, — что сіе сказали ему одному.

Пусть помнитъ».

По семи строкам не ответил никто.

Из Вологды пришло отношение на четырёх строках: сведений о предметах означенного рода по губернии не имеется. Из Перми — такое же, только на трёх. Из Пскова ответили обстоятельнее и с готовностью: архив губернского правления погиб в девятнадцатом году при пожаре, а что уцелело, разобрать некому.

Новгород не ответил вовсе.

Морозов отметил это у себя без раздражения, потому что знал цену таким ответам: он сам подписал их за двадцать шесть лет, вероятно, сотни.

А нашлась она не по письму.

Двадцать девятого сентября Незлобин прислал ему записку в три строки, с мальчишкой из музея:

«Александръ Петровичъ, зайдите нынче. Принесли вещь».

Принёс её человек по фамилии Лыткин, возчик с мельницы, принёс продать на лом и просил четыре рубля. Незлобин купил за шесть — он покупал так седьмой год, выучившись этому у покойного Свиридова, и покупал по тому же правилу: иначе переплавят.

А после сделал то, чего Свиридов его научить не успел.

Он достал опись, к которой четыре года назад гражданин Морозов приложил копию чужого списка на сорок одну запись, и стал читать подряд.

— Я её по описанию нашёл, — сказал он. — Девятнадцатый номер. «Бляха. Пермь. Слѣдъ утерянъ въ 1911».

Морозов взял вещь в руки.

Бляха