Бросьте вы это - Александр Фрост

— Буду, — сказал он.

Он заходил до самой смерти, раз в две-три недели, и после его похорон Зырянов сказал Соколову единственное, что о нём сказал:

— Он к нам ходил двенадцать лет и ни разу не спросил, что мы видим.

Осенью двадцать восьмого года, сдав справку Незлобину, Морозов сделал последнее.

Он привёл в порядок тетради.

Их у него к пятьдесят восьмому году было сорок одна: за шестнадцать лет, с декабря двенадцатого по декабрь двадцать восьмого.

Он перечитал их все — на это ушло полтора месяца — и разложил на три части.

Первая: дела. То, что относилось к службе, к людям, к порядку работы. Двадцать шесть тетрадей.

Эти он отнёс в отдел и отдал Шумскому, оговорив одно: пусть лежат, и пусть ими пользуются на «средах», а имени его на них ставить не надо.

Вторая: сорок восемь предметов. Списки, наблюдения, шесть правил света, счёт по сорока одному двору, сорок один вопрос покойного, копия протокола четырнадцатого года и его собственные записи за шестнадцать лет.

Одиннадцать тетрадей.

Эти он отдал Соколову.

Он отдал их в октябре, у себя дома, при лампе, и сказал при этом ровно четыре фразы:

— Сергей Владимирович, вот всё, что об этом известно.

— Тут больше вопросов, чем ответов.

— Больше.

— Держите их и не занимайтесь ими, покуда не понадобится.

А третья часть была одна тетрадь.

Та самая, которую он называл «Оттуда» и в которой писал с двадцать второго года: город, дом, работа, люди, вещи, порядок жизни, троллейбусы и кастрюля на батарее.

Её он не отдал никому.

Он сжёг её в декабре двадцать восьмого года, в печке, у себя на Кузнецкой, и после записал в сорок первой тетради — последней — три строки:

«Сжёгъ.

Не оттого, что боюсь, и не оттого, что стыжусь.

А оттого, что сіе — единственное, что было моимъ, и я не хочу, чтобы сіе кто-нибудь читалъ».

Последняя запись в сорок первой тетради сделана двадцать девятого декабря тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

Она такая.

«Шестнадцать лѣтъ.

Я пришёлъ сюда 4 декабря 1912 года, въ чужомъ тѣлѣ, сорока трёхъ лѣтъ, не зная ни года, ни города, ни того, какъ здѣсь говорятъ.

За шестнадцать лѣтъ я велъ триста сорокъ два дѣла и окончилъ двѣсти семьдесятъ восемь.

Я служилъ при четырёхъ властяхъ и ни одной изъ нихъ не солгалъ въ бумагѣ.

Я написалъ десять записокъ, изъ коихъ подѣйствовали три.

Я выучилъ сорокъ одного человѣка.

Я не узналъ ни отчего они свѣтятся, ни отчего я здѣсь.

Изъ сорока восьми предметовъ тридцать шесть лежатъ вмѣстѣ, шесть утрачены, а шести я не нашёлъ и, я полагаю, не найду.

Сестру свою — сестру человѣка, чьё имя я ношу, — я нашёлъ живою и не сказалъ ей правды, и она умерла, полагая, что братъ её помнилъ. Сіе я почитаю худшимъ изъ сдѣланнаго мною и не измѣнилъ бы.

Я похоронилъ семерыхъ, которыхъ зналъ.

И послѣднее, что я сдѣлалъ въ сей службѣ, было не розыскомъ, а чтеніемъ.

Я прочёлъ протоколъ, пролежавшій въ дѣлѣ четырнадцать лѣтъ, и узналъ изъ него восемь словъ, сказанныхъ 7 февраля 1913 года на льду у Тучкова моста женщиной, къ которой я не пошёлъ въ январѣ.

Она сказала: молодой человѣкъ, у васъ лицо порядочное, бросьте вы это.

Ея не послушали.

Я держалъ сіи вещи шестнадцать лѣтъ и не бросилъ, и нынче сдалъ ихъ въ казённый шкапъ съ описью, за номерами, чтобы ихъ держалъ кто-нибудь послѣ меня.

Сіе и есть всё, чѣмъ я могу передъ нею отчитаться.

Болѣе писать нечего.

А. Морозовъ».

Ниже, другими чернилами и другой рукой, приписано:

«Александръ Петровичъ Морозовъ скончался 11 апрѣля 1931 года въ Новосибирскѣ, на шестьдесятъ первомъ году.

Похороненъ на городскомъ кладбищѣ, участокъ четвёртый.

Тетради сіи хранятся по его распоряженію.

М. Фоминъ».