Бросьте вы это - Александр Фрост

Он просидел над этим листом вечер и к ночи написал под ним то, из-за чего, собственно, и взялся.

«Я шестнадцать лѣтъ искалъ ихъ какъ вещи.

Надлежало искать какъ жильё.

Въ 1922 г. я обошёлъ 394 двора. Въ 41 изъ нихъ была вещь. Въ 11 изъ сихъ сорока одного былъ лежачій больной, и трое изъ одиннадцати больны были тою самою слабостью, и всѣ трое — тѣ, у кого вещь лежала въ жиломъ помѣщеніи ближе двухъ аршинъ.

Семь предметовъ суть не семь строкъ въ описи.

Сіе семь домовъ, въ коихъ кто-нибудь нынче спитъ въ двухъ аршинахъ, и я не знаю ни одного изъ нихъ по имени».

В марте он сел писать письма.

Он написал двадцать три письма.

В Ленинград — в управление уголовного розыска, в архив бывшего сыскного отделения, в адресный стол и четверым лично: Дроботову, Штейну, Бекетову и на Сенную, в дом, где четырнадцать лет назад содержала меблированные комнаты женщина по имени Стефанида Карповна.

В Москву — в управление, в архив и в адресный стол.

В Вологду, в Пермь, в Псков, в Тверь, в Новгород — по губерниям, стоявшим в семи строках.

И в шесть мест, куда в тринадцатом году ходили бумаги по делу Верейской.

Он писал их две недели и писал по-старому: полностью, с изложением обстоятельств, с указанием, что именно требуется, и с приложением примет вещи там, где приметы были.

А в конце всякого письма приписывал одно и то же:

«Я въ отставкѣ и справку сію прошу какъ частное лицо.

Ежели отвѣтъ вашъ потребуетъ расхода — увѣдомьте, я оплачу».

Писал он их за столом на Кузнецкой, при лампе, по три-четыре в день, и после отметил, что за эти две недели впервые с января спал хорошо.

«Я третій мѣсяцъ не зналъ, куда себя дѣть, — записал он. — А сѣлъ писать письма — и сплю.

Изъ чего слѣдуетъ простое: человѣку надобно не занятіе, а дѣло.

Занятіе — сіе когда есть чѣмъ наполнить день. Дѣло — когда есть, чего ты не знаешь и хочешь узнать».

Ответы пошли в мае.

Из двадцати трёх ответили одиннадцать.

Восемь ответили то, что отвечают всегда: сведений не имеется.

Три дали что-то, и ни одно из трёх не дало того, о чём он спрашивал.

Первый пришёл из Ленинграда, из архива бывшего сыскного отделения, и был он неожиданным.

Отвечал делопроизводитель, человек, судя по письму, немолодой, и писал он не по форме.

Он сообщал, что дела петербургского сыскного отделения за девятьсот тринадцатый год сохранились частью; что по запросу о предметах, состоявших вещественными доказательствами, сведений дать не может; но что, перебирая описи, наткнулся на бумагу, которая, по его разумению, запрашивающего касается.

«Бумага сія есть рапортъ надзирателя Дроботова К. И. отъ 2 марта 1917 года о томъ, что при разборѣ вещественныхъ доказательствъ по дѣламъ 1913 года имъ обнаружена медная застёжка, каковую надлежитъ хранить особо согласно распоряженію бывшаго чиновника Морозова А. П.

Рапортъ къ исполненію не принятъ ввиду упраздненія отдѣленія».

Морозов прочёл это и посидел.

Второго марта семнадцатого года — за четыре дня до того, как в Ново-Николаевске упразднили полицию, и в те самые дни, когда в Петрограде всё уже рушилось, — надзиратель Дроботов пошёл в шкаф вещественных доказательств и написал рапорт о медной застёжке.

О той самой.

Человеку было тогда за шестьдесят, он четвёртый год служил без того начальника, который велел ему хранить её особо, и вокруг него горели бумаги. А он пошёл, нашёл и написал.

Морозов послал второе письмо — о самой застёжке: цела ли, где, под каким номером.

Ответ пришёл в августе и был такой, какого следовало ожидать. Вещественные доказательства по делам, прекращённым и сданным до семнадцатого года, при упразднении отделения частью переданы, частью утрачены; сведений о медной застёжке не имеется.

Морозов записал:

«Шестая утрачена.

Изъ сорока восьми: тридцать пять въ музеѣ, шесть утрачены, семь не установлены.

Сія застёжка была первою, которую я увидѣлъ въ декабрѣ 1912 года въ собственномъ ящикѣ. Съ нея всё и началось.

И она же оказалась первою, о которой я узналъ навѣрное, что её нѣтъ.

Записываю и то, что къ счёту не относится: человѣкъ, подавшій тотъ рапортъ, былъ при мнѣ четыре года и ходилъ со мною по лавкамъ ногами. Я пятнадцать лѣтъ полагалъ, что онъ меня забылъ».

Дроботову он написал в тот же день, на тот адрес, который знал с шестнадцатого года.

Ответ пришёл в июле, написанный чужой рукой, крупно и с нажимом.

Писала дочь. Кузьма Игнатьевич Дроботов умер в Петрограде в феврале двадцать первого года, семидесяти двух лет, от воспаления лёгких, пережив двух сыновей. До последней зимы служил при угрозыске сторожем, потому что иначе не давали пайка, и, по словам дочери, ходить ему было тяжело, а не ходить он не умел.

В конце письма стояла строка, которую Морозов выписал себе отдельно:

«Отецъ поминалъ васъ всякій разъ, когда при нёмъ бранили старую службу. Онъ говорилъ: у меня былъ начальникъ, который ходилъ со мною по лавкамъ самъ».

Штейн ответил в июне и ответил сам.

Почерк был тот же — мелкий, злой, с европейскими хвостами, — и начиналось письмо ровно так, как Морозов и предполагал:

«Вы мнѣ не писали шестнадцать лѣтъ и написали, когда вамъ понадобилась справка. Сіе характеризуетъ не васъ, а ремесло».

Далее Эмилий Карлович сообщал, что ему восемьдесят четыре года, что он живёт в Ленинграде у племянницы, что прозекторскую оставил в двадцать третьем и что здоровье его есть предмет, недостойный описания.

А после переходил к делу и писал по существу, как писал всегда.

Он помнил. Он помнил дело вдовы Верейской, помнил тропу у Тучкова моста и помнил рану. И он писал о ней прямо:

«Предупреждаю васъ объ одномъ, ибо вы, судя по письму, намѣрены требовать копіи.

Въ копіяхъ, кои снимались въ 1914 г. писцами, по моимъ свѣдѣніямъ, значится „сверху внизъ“. Сіе ошибка писца и ошибка стойкая: я указалъ на неё въ своё время и былъ увѣдомленъ, что исправленіе внесено будетъ при пересоставленіи.

Рана шла снизу вверхъ, подъ лѣвую ключицу, узкая, одна. Я на томъ стоялъ и стою, и ежели вамъ пришлютъ иное — вѣрьте мнѣ, а не писцу.

Ежели вамъ угодно знать, что сіе значитъ по существу: ударъ нанесёнъ снизу человѣкомъ, стоявшимъ близко и ниже, то есть не напавшимъ со спины, а подошедшимъ вплотную