Смола и бумага - Cinder

Глава 1

Сорок футов

Первое, что я построил на «Индеворе», я построил для того, чтобы выбросить.

Мысль эта пришла мне на четвёртый день и с тех пор не уходила. Я к ней даже привык. А поначалу она меня очень сильно расстроила — примерно так же, как расстраивает человека собственная разумность, когда он рассчитывал на что-нибудь красивое.

Но по порядку. Остов пролежал на песке шесть дней.

За эти шесть дней мы подняли и посадили на кильсон три шпангоута, вычистили киль от шестилетней дряни, расчистили площадку под плаз, разметили клетки под остальные тринадцать — и успели понять, что стоим не там. Работа шла хорошо, шла быстро и шла с удовольствием, какого у меня в этом мире ещё не было: первый раз за три месяца я делал не чужое и не к сроку, а своё и с начала. Вечерами я ходил вокруг корпуса и трогал его руками без всякого дела.

Понял я это не сразу и понял неприятным способом.

На третий день с востока пришёл парус.

Одиночный, небольшой, под чужим флагом, и шёл он так, как ходят люди, которым некуда спешить. В двух милях от бухты он привёлся круче, подержался там дольше, чем нужно человеку, идущему своей дорогой, и ушёл на север. Гэс дал рожком два коротких. Форт полез на вал, простоял там час и разошёлся, и до вечера об этом говорили, а наутро уже не говорили.

А я остался наверху.

Я стоял на валу и смотрел на свою бухту глазами человека, который две недели назад потерял на ней девять человек, и видел я вот что. Бухту эту знают наизусть шесть военных кораблей и полтораста уцелевших с них людей. К ней ведёт промеренный фарватер, и промеряли его при мне, всё утро, малым ходом. На берегу у неё лежит сорок футов чужого корпуса, который видно от самого горизонта и который ни спрятать, ни унести.

И если кому-нибудь придёт в голову однажды вернуться и закончить начатое, то приходить ему никуда не надо: он уже знает дорогу.

Вечером я собрал своих. Своих в тот вечер было немного: Кларк, Ливси, Генри и боцман с «Малышки», которого, как выяснилось на второй месяц знакомства, зовут Сэм и который до этого дня во всех моих записях проходил как «боцман».

— Мы отсюда уходим, — сказал я.

Кларк отложил тесло.

— Куда?

— На северный остров.

И вот тут выяснилась забавная вещь: спорить со мной никто не стал, а вопросов задали столько, что я до полуночи чувствовал себя как на защите диплома, которого у меня, к слову, никогда не было.

Ливси спросил, где там брать еду.

Сэм спросил, где стоять кораблю в свежую погоду и куда деваться, если задует с норда.

Кларк спросил, откуда там дрова.

Генри спросил, как мы туда повезём корпус, и на этом все замолчали и посмотрели на меня, и я понял, что остальные три вопроса были вежливые, а этот настоящий.

Считать я начал в ту же ночь, у костра, при фонаре, на обёрточной бумаге, которой у меня оставалось четыре листа.

К тому времени я уже научился одной вещи, которой не умел в июне: прежде чем считать, надо честно написать сверху, чего именно ты не знаешь. Я не знал трёх вещей: точного веса корпуса, погоды на двое суток вперёд и того, что делает сорокафутовая деревянная конструкция без обшивки, когда её тащат за собой на верёвке. Первое я мог оценить с ошибкой в четверть, второе не мог никак, а третьего в этом мире, судя по всему, никто до меня не пробовал.

Корпус весил, по моим прикидкам, между восемью и десятью тоннами — киль, кильсон, шестнадцать шпангоутов, три новых и клетки, на которых всё это стояло. «Малышка» такое на палубу не берёт: у неё грузоподъёмность меньше, у неё люк уже, и у неё, самое главное, нет ни одной точки, за которую можно поднять сорок футов длины, не переломив их пополам.

Значит, на палубе — нельзя. Дальше у меня было три варианта, и все три я честно продумал до конца. Давно заметил: если такую мысль оборвать на середине, она возвращается ночью и приводит с собой друзей.

Вариант первый — разобрать. Вынуть шпангоуты, снять кильсон, раскрепить киль на две части, перевезти по частям и собрать заново на месте. Так делают, и так правильно, и любой нормальный человек так и поступил бы.

Я на этом варианте просидел полчаса и отказался, и отказался не из упрямства. Киль этого корабля пролежал шесть лет на камнях и остался цел, и цел он потому, что его никто не трогал. Стоит мне его расстроповать, вынуть из клеток и раскрепить пополам — и я получу две палки, которые придётся сращивать. Сращивать киль по длине можно, это делается, это называется замковым соединением, и я умею его чертить. Но сращённый киль — это уже не тот киль, который шесть лет держал форму. А весь корабль стоит на нём.

Вариант второй — построить баржу.

Плоскодонная посудина в сорок пять футов, на которую корпус ложится целиком. Считал я её минут двадцать и получил, что на неё уйдёт весь мой южный лес до последнего бревна, полтора месяца работы и всё железо, которое Тед выковал за две недели. То есть я построю корабль, чтобы перевезти корабль, и на настоящий корабль у меня не останется ничего.

Вариант третий пришёл ко мне на четвёртый день, утром, когда я в очередной раз стоял над остовом и смотрел на него снизу вверх.

Корпус — это коробка. Вернее, это то, что должно стать коробкой. У меня уже есть киль, уже есть шестнадцать шпангоутов, и всё это вместе образует форму, которой не хватает только одного: чего-нибудь по бокам и снизу, чтобы вода осталась снаружи.

А вода снаружи — это и есть плавучесть.

Мне не надо