Смола и бумага - Cinder

Объяснял я это утром, у остова, и объяснял, как обычно, хуже, чем мог бы.

— Мы его обшиваем, — сказал я. — Временно. Плохими досками, наспех, на живую нитку. Конопатим чем попало. Он становится плавучим ящиком, и мы его буксируем.

— Обшивку потом сдирать, — сказал Кларк.

— Сдирать.

— Всю?

— Всю, — сказал я. — До последней доски. Она пойдёт на дрова.

Кларк подумал.

— Мастер, вы понимаете, что вы сейчас предлагаете? Вы предлагаете две недели обшивать корабль, чтобы потом две недели его разобшивать.

— Понимаю.

— И доски жалко.

— Доски не жалко, — сказал я. — Жалко время. А другого времени у меня всё равно нет.

Вот тут он и посмотрел на меня тем самым взглядом, которым смотрел на первую ферму, — коротко, снизу вверх, будто сверяясь с чем-то своим, — и пошёл за пилой, и больше мы к этому разговору не возвращались ни разу.

А я, дурак, решил, что это подходящая минута, и сказал вслух, что мы строим корабль, который надо будет раздеть.

Шутка эта у меня в голове была неплохая. Вслух она прозвучала так, что Ливси вежливо переспросил, кого надо раздеть, а один из парней с «Малышки» посмотрел на меня с испугом. Я объяснил. От объяснения стало хуже, как бывает всегда.

Людей я набирал два вечера, и это оказалось труднее счёта.

Со мной шли Кларк, Ливси, Генри и Сали — эти вопросов не задавали. Шёл Сэм с «Малышкой» и восемью своими. Итого тринадцать пар рук на сорок футов, и я эти тринадцать пар пересчитывал раз десять и каждый раз получал, что мало.

— Возьмите Гилла, — сказал мне Хью. — Он пойдёт.

— Не возьму.

— Почему?

— Потому что он тут воду знает, — сказал я. — У них тут одна труба и одна плита, и если что-нибудь с ними случится, а его не будет, я себе этого не прощу.

Хью посмотрел на меня и ничего не ответил, и я понял, что ответ ему не понравился, и что возразить ему нечего.

Двое из восьми людей Сэма попросились обратно на третий день, ещё до отхода. Один сказал прямо, что на пустом острове ему делать нечего, второй мялся и говорил про мать. Я отпустил обоих, не уговаривая, и этим, кажется, удивил всех, включая себя.

— Зря, — сказал Сэм вечером.

— Может быть.

— Нет, вы послушайте. Мастер, у вас каждый человек на счету. Их шестеро осталось.

— Сэм, — сказал я, — я за лето один раз уже держал человека работой, которую он боялся делать, и он до сих пор ходит по форту и думает, что он вор. Второй раз не хочу.

Он подумал и сказал, что это, конечно, красиво, но по хозяйству глупо, и я с ним согласился, и мы оба остались при своём.

Обшивали мы девять дней.

«Оценку» я применил перед тем, как начать обшивать, и применил от суеверия: мне хотелось, чтобы кто-нибудь подтвердил, что я не порчу вещь.

'Судно класса «Бриг». Корпус: 14 %. Киль цел. Кильсон цел. Шпангоуты: 16 из 16 пригодны. Обшивка: отсутствует.

Временная обшивка в оценку не входит'.

Последнюю строчку я прочитал дважды и первый раз за два месяца засмеялся вслух. Я две недели собирался делать вещь, которая по счёту Системы вообще не считается работой, и она мне об этом сообщила заранее, чтобы я не рассчитывал.

Доски брали какие были и какие не жалко: горелые с форта, кривые с южного леса, остатки частокола, четыре бревна, распиленные вдоль на месте. Клали внахлёст: так быстрее, а красиво нам было не надо. Сажали на нагели и на те немногие гвозди, которые Тед успел наковать, и я каждый вечер думал о том, что вот эти гвозди я через месяц буду выдирать из дров.

Конопатили мхом, тряпьём, остатками пакли и распущенным старым канатом. Работали на этом всем трое: Ливси, который не мог поднимать тяжёлое после осени, и двое парней с «Малышки», у которых руки оказались вернее, чем у меня. Я попробовал конопатить сам, испортил два шва, был вежливо отстранён и больше не лез.

Последние два дня смолы у нас не было вовсе, и мы шли одним мхом.

Смола, к слову, кончилась именно тогда.

Я послал Сэма на «Малышке» в ближний порт за тремя бочками — ходу туда полдня, — и он вернулся через сутки с пустым трюмом и с очень странным лицом и сказал, что смолы нет. Не «дорого» и не «мало», а нет: ни у кого, ни бочки, ни ведра, и на вопрос, куда она делась, ему в двух местах пожали плечами, а в третьем ответили, что всю взяли под казённый подряд ещё в прошлом месяце.

Я на это сказал, что ладно, обойдёмся мхом, и пошёл размечать следующую доску. Вот такой я был тогда сообразительный.

А главное я понял на третий день, и понял, разумеется, не сам.

Мы обшили правый борт до половины, и я ходил вдоль него, гладил и радовался, и тут Кларк положил руку на верхний шпангоут и качнул.

Шпангоут качнулся. Качнулся не сам — качнулись все шестнадцать разом, и весь корпус пошёл вбок, как стопка тарелок, которую толкнули сверху.

— Вот это в волне вам и сложится, — сказал Кларк.

Я стоял и смотрел, и у меня внутри было очень холодно и очень ясно.

Шпангоут держит форму поперёк. Шестнадцать шпангоутов, поставленных на киль и ничем не связанных между собой вдоль, — это не коробка. Это шестнадцать отдельных обручей, которые стоят один за другим и падают один на другой при первом же косом ударе. Обшивка держит их вместе, но моя обшивка — на нагелях, наспех, в один слой, и она будет держать ровно до первой крутой волны, а потом начнёт работать сама на себя.

Корабль не разваливается поперёк. Корабль разваливается вдоль.

— Рыбины, — сказал Сэм.

Я повернулся к нему.