Смола и бумага - Cinder

Я заводил пластырь с носа, держась одной рукой за буксирный конец, и протаскивал его под килем, ныряя раз за разом и каждый раз возвращаясь на поверхность к тому же месту: течение сносило, корпус шёл, и считаться надо было с обоими. Под водой не было видно ничего, кроме собственных рук. Совсем ничего: ни корпуса, ни рук, ни фонаря, который Ливси держал надо мной в двух метрах. Я работал на ощупь, по счёту шпангоутов, ведя пальцами по килю и отсчитывая сопряжения, и восьмой от двенадцатого отличал только тем, что сам их когда-то размечал углём на песке.

И каждый раз, уходя под корпус, я проходил под сорока футами собственного дерева и очень старался не думать о том, что будет, если ящик в эту самую секунду провалится в яму между волнами.

Генри и Кларк тянули концы с правого борта. Сэм — с левого. Ливси стоял с фонарём и считал нырки вслух, и я его слышал под водой — не слова, а ритм.

На девятом нырке пластырь наконец лёг на место.

Я этого не увидел. Я это почувствовал: он вдруг пошёл из рук сам, быстро и жадно, будто его кто-то потянул изнутри, — и прижался к борту, и всё.

Меня вытащили, и я с минуту лежал на обшивке и дышал.

— Сколько? — спросил я, когда смог.

Ливси уже сидел на клетке.

— Считаю.

Через четверть часа он сказал: восемьдесят.

Через полчаса: пятьдесят. К часу ночи мы вернулись на шестьдесят вёдер в час — ровно туда, откуда начинали, — и четверо на вёдрах справлялись с этим спокойно, и я сел на клетку рядом с Ливси, и меня начало трясти.

Сэм перешёл ко мне по буксиру во второй раз и сел рядом на клетку.

— Сорок минут, — сказал он.

— Что сорок минут?

— Вы просили полтора часа, я дал час. Вы уложились в сорок минут. — Он помолчал. — Я бы не дал вам и этого, если бы не знал, что вы полезете сами.

— А это при чём?

— При том, Мастер, что человек, который лезет сам, обычно знает, за чем лезет. — Сэм встал и потянулся. — Я вам всё равно скажу: вы идиот. Но я теперь понимаю, какой именно, а это полдела.

Генри подошёл позже, когда Сэм ушёл обратно.

Он сел на ту же клетку, подождал, пока меня перестанет трясти, и спросил:

— Вы почему меня не пустили?

— Потому что ты не знаешь, где восьмой шпангоут.

— Я знаю, где восьмой шпангоут.

Вот тут я подумал и понял, что он прав. Он размечал клетки вместе со мной. Он видел все шестнадцать и помнит их наверняка лучше меня: считает он не хуже Ливси, а помнит всё, что при нём говорили.

— Тогда потому, что ты легче, — сказал я. — И тебя бы сносило.

— Это правда?

— Отчасти.

— А вторая часть?

— А вторая часть в том, что я опять решил за тебя, — сказал я. — И у меня на это уходит гораздо меньше времени, чем мне бы хотелось.

Генри покивал и ушёл к вёдрам, и я до сих пор не знаю, засчитал он мне это или нет.

Фильтр, к слову, не сработал.

Я это отметил отдельно и очень внимательно, сидя на мокрой клетке в мокрой одежде и стуча зубами. Три месяца назад он снимал с меня куда меньшее. А тут меня трясло честно, по-человечески, минут десять, и мне это, если говорить совсем откровенно, было приятно.

Спать в ту ночь не лёг никто, и к рассвету на ящике стояла та особенная тишина, которая бывает только после общей работы: люди сидели где попало, мокрые, и не разговаривали, и никому не надо было ничего объяснять.

Уилл, с которого сняли куртку на пластырь, спал сидя, прислонившись к рыбине, в одной рубахе.

Остров открылся в шесть утра.

Он был ровно там, где его положил Сэм по счислению, и это, по-моему, единственное, что за те сутки прошло строго по плану. Белая макушка, серый склон, бухта на северном берегу.

Кларк подошёл, сел рядом и некоторое время смотрел вперёд.

— Мастер.

— Что?

— Я вот чего не понял. Откуда вы про этот пластырь знаете?

— Из книжки, — сказал я. — Я её лет в двенадцать читал.

— И там про него написано?

— Там написано, как один корабль пропорол себе дно о камни и как его этим спасли.

Кларк кивнул, помолчал и спросил:

— А корабль-то как звали?

Я посмотрел на буксиры, на мокрый уродливый ящик под ногами и на белый остров впереди.

— Так же, — сказал я.