Смола и бумага - Cinder

В девять Ливси пришёл ко мне с палкой.

— Сто.

— Что сто?

— Сто за час, — сказал он. — Было шестьдесят. Стало сто.

В десять было сто сорок. В одиннадцать — двести десять, и к этому времени на вёдрах стояли уже не четверо, а шестеро, и это были все, кто мог держать ведро, и мы с Кларком считали в уме одно и то же и оба молчали.

Запас у нас был пять часов. При двухстах десяти вёдрах в час он превращался в полтора.

— Мастер, — сказал Сэм, перейдя к нам на ящик по буксиру, как ходят только боцманы и кошки. — Рубите. Берём людей на борт, рубим концы, и к утру вы на «Малышке», живой и злой.

— Нет.

— Я не спрашиваю, я говорю, что надо.

— Сэм. — Я показал ему на палку Ливси. — У нас полтора часа. За полтора часа мы его или починим, или нет, и если нет, я сам рублю и ухожу, и спорить не буду. Но сначала полтора часа.

Он посмотрел на меня, потом на тёмную воду, потом на людей с вёдрами.

— Час, — сказал он. — Потом я рублю сам, и мне всё равно, что вы думаете.

Искали течь двадцать минут.

Искать течь внутри корпуса ночью, при двух фонарях, стоя по колено в воде, — занятие, которое я не рекомендую никому и ни при каких обстоятельствах.

Вода там везде. Она идёт по шпангоутам сверху, стекает по обшивке изнутри, плещет от качки через весь трюм разом и шумит так, что собственного голоса не слышно, а чужой приходится повторять дважды. Определить на слух, откуда она берётся, нельзя: шумит всё. По блеску при фонаре тоже нельзя — блестит тоже всё. Мы с Кларком и Сэмом вчетвером перебрали левый борт от носа до середины, трогая руками каждый шов, и ничего не нашли, и я уже начал всерьёз думать, что течёт по всей длине и что тогда делать нечего.

Нашли мы её способом, который придумал Генри.

Он опустил руку в воду у самого дна, подержал и сказал, что тут холоднее. Потом прошёл вдоль борта, опуская руку через каждые два шага, и на четвёртом остановился.

Свежая забортная вода на два градуса холоднее той, что уже часы плещется в трюме среди людей.

— Здесь, — сказал Генри.

Там была длинная полоса швов левого борта, от восьмого шпангоута до двенадцатого, под скулой, ниже ватерлинии на две ладони.

Последние двадцать швов. Те самые. Мох.

Я стоял по колено в воде, держался за шпангоут и очень ясно вспоминал, как девять дней назад Сэм вернулся из порта с пустым трюмом и сказал, что смолы нет нигде, а я ответил, что ладно, обойдёмся, и пошёл размечать следующую доску.

Изнутри их было не взять. Я попробовал — забил в один шов тряпку, и тряпку тут же высосало наружу вместе с мохом, и из шва пошло вдвое веселее. Давление воды снаружи. Чем сильнее ты толкаешь изнутри, тем охотнее оно выталкивает обратно.

И вот тут я вспомнил книжку.

Вспомнил я её не кусками и не по смыслу, а целиком и мгновенно: обложку, запах, разворот с картинкой на левой странице и то, что читал я её на даче, лёжа на полу, и что мне было лет двенадцать. Там был корабль, который июньской ночью пропорол себе днище о коралловый риф на другом конце света, и помпы не справлялись, и людей на помпах не хватало, и капитан велел облегчать судно и выбрасывать за борт пушки.

А потом один человек из команды предложил завести под днище парус.

Пластырь. Берёшь кусок парусины, набиваешь его чем попало — паклей, шерстью, навозом, если ничего другого нет, — прошиваешь, заводишь концы с носа и протаскиваешь под килем до нужного места. Вода сама прижимает его к пробоине. Чем сильнее течь, тем плотнее её затягивает собственным напором.

Вода, которая тебя топит, тебя же и затыкает.

— Сэм! — заорал я наверх. — Парус! Любой, старый, какой не жалко! И всё тряпьё, какое есть!

— У вас двадцать минут осталось!

— Мне хватит десяти!

Шили мы его вчетвером на палубе «Малышки», при фонарях, за двадцать минут, и это были самые быстрые двадцать минут моей жизни.

Кусок старой бизани, сложенный вдвое, размером в полтора моих роста. Набивали его всем, что подавали из люка: распущенным канатом, мхом, остатками пакли, двумя одеялами из Мартиного узла и курткой одного из парней Сэма — звали его Уилл, и куртку он снял и подал молча, не дожидаясь, пока попросят. Прошивали вдоль и поперёк суровой ниткой, как шьют мешок, и шили не аккуратно, а часто: держать его должны были не стежки, а вода. По углам привязали четыре конца, и ещё два посередине, на всякий случай, и вот эти два средних потом и оказались главными.

Я всё это время вспоминал картинку из книжки и очень жалел, что в двенадцать лет разглядывал её невнимательно.

Заводить я полез сам. Сэм сказал, что я идиот. Генри сказал, что полезет он. Кларк не сказал ничего — он просто встал у борта с концом в руках и посмотрел на меня, и в этом взгляде было всё, что он думает.

И я знал, что они все трое правы, и знал, что Хью летом сказал мне прямым текстом: вы берёте на себя худшую работу не потому, что надо, а потому, что вам от этого легче.

Я всё равно полез. Полез я не из героизма, а потому, что ночью, под водой, на ощупь, с четырьмя концами в руках, надо точно знать, где восьмой шпангоут, а где двенадцатый. Кроме меня это не знал никто. Я этот корпус размечал сам.

Вода была чёрная и тёплая, и это