Смола и бумага - Cinder
А я сидел на кромке временной обшивки, свесив ноги внутрь, и смотрел, как она работает.
Вот это оказалось неожиданно интересно. Доска, положенная внахлёст на голый набор, живёт сама по себе: на каждой волне она чуть-чуть ходит относительно соседней, и шов между ними открывается и закрывается на волос. Глазом этого почти не видно, а рукой слышно отлично — я нашёл себе место у третьего шпангоута, положил ладонь на шов и просидел так, наверное, полчаса, чувствуя, как корпус дышит.
Кларк подошёл сзади, постоял и спросил, что я делаю.
— Слушаю.
— И как?
— Дышит.
— Ну и пусть дышит, — сказал Кларк. — Он же не человек, чтобы не дышать.
Он был прав, и я это знал, и всё равно мне было не по себе. Корабль с настоящей обшивкой на настоящей смоле тоже дышит, и это нормально. Но у настоящего корабля шов набит паклей и залит смолой, и когда он дышит, смола тянется и шов остаётся закрытым. А у нас в последних двадцати швах был мох.
Я и сам не знал, что буду так сидеть.
По всем расчётам мне в эти часы полагалось спать: я за девять дней обшивки спал урывками, и впереди была ночь, в которой спать точно не придётся. Но корпус подо мной двигался, и это движение было новым, и оторваться от него я не мог так же, как не мог бы оторваться от чужого разговора, в котором произносят твоё имя.
Рыскать он начал к полудню.
Это я тоже сначала принял за ерунду и даже отмахнулся. Ящик шёл за «Малышкой» не по прямой, а выписывал медленную ленивую дугу: уходил вправо, доходил до какой-то своей точки, упирался, останавливался и начинал валиться влево. Проходил середину, набирал ход, уходил влево до такой же своей точки, упирался и шёл обратно.
Период был секунд сорок, амплитуда — метров десять в каждую сторону, и первые полчаса я смотрел на это как на забавную особенность, вроде того, как по-разному скрипят три блока на одной и той же талевой проводке.
Сэм посмотрел на это с кормы «Малышки» и сложил руки рупором.
— Мастер! Он у вас гуляет!
— Вижу!
— Он мне ход сжирает! И на свежей волне он вам буксир дёрнет!
Вот про буксир я не подумал.
Пока ящик ходит плавно, трос натянут ровно. Но у каждой крайней точки он на секунду останавливается, и эту секунду трос провисает, а потом корпус трогается обратно и выбирает слабину рывком. На спокойной воде это рывок в полтонны. На волне это будет рывок во сколько угодно, и порвётся не трос, а обух, вместе с куском моего борта.
Думал я минут двадцать, и думал, ходя по корпусу от носа к корме и обратно.
Проблема была понятная. У него есть киль — а значит, есть боковое сопротивление, — и на этом киле он охотно идёт вбок, как парусная лодка в дрейфе. У него нет руля, нет парусов и нет ничего, что заставляло бы его держать нос по направлению движения. Тянут его за нос — значит, нос у него точка опоры, а корма свободна и гуляет.
А если корму держать?
— Сэм! — заорал я. — Дай мне рангоутину и кусок парусины! Любой!
Сделали мы это за час. Запасной реёк, обмотанный куском старой парусины и обвязанный так, чтобы парусина раскрылась в воде мешком. На двух концах, заведённых к кормовым обухам, длиной шагов в пятнадцать. Сбросили за корму и вытравили на всю длину.
Ящик встал. Не сразу — он ещё раз сходил вправо, подумал и начал возвращаться медленнее, а потом вышел на прямую и пошёл по ней, тяжело и честно, как идёт человек, которому положили руку на плечо.
Амплитуда упала с десяти метров до полутора.
— Это что было? — спросил Генри.
— Тормоз, — сказал я. — Он держит корму. Корма держится — нос не гуляет.
— А почему мы его сразу не поставили?
— Потому что я про него не подумал, — сказал я.
Генри помолчал и выдал фразу, которую я потом вспоминал весь месяц:
— Мастер, а вы вообще про что-нибудь сразу думаете?
Я на это сначала хотел обидеться, а потом честно перебрал последние три месяца и не нашёл ни одного случая.
Вахты на вёдрах мы развели с полудня.
Четверо на вёдрах, по два часа, с подменой через каждый час. Ливси считал — он сидел на клетке с палкой и отмечал каждое десятое ведро, и к вечеру у него на палке было сто девяносто зарубок, и это выходило как раз шестьдесят в час, ровно столько, сколько мы намерили у берега.
Я на эту цифру смотрел с большим удовольствием, и удовольствие это продержалось до заката.
Засвежело после восьми. Ветер зашёл к весту и усилился, и вместе с ним пришла волна — не шторм, не близко к шторму, обычная вечерняя зыбь в полтора метра, на которую ни один нормальный корабль не обратит внимания. Нормальный корабль на ней просто качается.
Ящик на ней начал работать.
Вот это слово тут единственно правильное. Он не качался — он работал, всем корпусом, каждым соединением, каждым нагелем, и звук у этой работы был такой, какого я в жизни не слышал: не треск и не скрип, а низкое неровное бормотание, идущее сразу отовсюду, с паузами и с возвратами, будто внутри у него кто-то очень большой и очень медленный ворочался и никак не мог улечься.
Волна подходила с четверти, поднимала сначала нос, потом середину, потом корму, и на каждом таком проходе весь набор чуть-чуть менял форму —