Смола и бумага - Cinder

— Рыбины, — повторил он, и, видя моё лицо, объяснил, как объясняют иностранцу. — Длинные брусья вдоль борта, снаружи, поверх шпангоутов. Их ставят, пока набор голый, чтобы держал. На верфях всегда так делают, Мастер. Вы разве не знали?

Я не знал. Я читал про это, наверное, раз пять в прошлой жизни, и, скорее всего, даже видел картинку, и всё это лежало у меня в голове ровно до того места, где знание становится привычкой. Между «я про это читал» и «я про это вспомнил вовремя» лежит пропасть, и я в неё за последние три месяца падал регулярно.

Рыбины мы поставили за два дня.

Четыре на борт: по скуле, по миделю, по верху и по низу, длиной во весь корпус, из южного леса, на болтах Теда, насквозь, с шайбами. Потом ещё две изнутри, по шпангоутам, крест-накрест, для верности.

Кларк качнул верхний шпангоут ещё раз.

Корпус не шевельнулся.

— Вот теперь ящик, — сказал Кларк.

Спускали мы его на девятнадцатый день, на прилив, теми же катками и теми же воротами, которыми доставали со дна, — только в обратную сторону, и от этого у меня было отчётливое чувство, что я всё это время занимался ерундой.

Он пошёл на воду тяжело.

Сначала он не шёл вовсе: катки уходили в мокрый песок, и первые три сажени мы взяли за полтора часа, подкладывая доски и вывешивая корму. Потом вода поднялась ещё, подобралась под скулу, и он тронулся сам — сдвинулся, поехал, и все двенадцать человек на воротах разом почувствовали, что держат уже не вес, а только направление.

Он лёг глубоко. Осадка вышла больше, чем я считал, и я минут десять не мог понять почему, а потом сообразил: клетки. Я посчитал вес корпуса, вес временной обшивки, вес рыбин и болтов, и совершенно забыл про восемь дубовых клеток, на которых всё это стояло и которые мы, естественно, спустили вместе с ним.

Течь была. Она была везде, ровная, мелкая и совершенно ожидаемая, и это было единственное, что в тот день прошло по расчёту. Мы поставили внутрь двоих с вёдрами и посчитали, сколько они вычерпывают за час.

Выходило шестьдесят вёдер.

— Шестьдесят, — повторил Ливси и полез за палкой. — Мастер, а вы считали, сколько он держит?

— Держит?

— Ну, сколько в него влезет воды, пока он не сядет.

Я не считал. Я считал приход, а расход не считал, и вот это была та самая дыра, которую за меня в очередной раз нашёл человек, не умеющий читать цифры на бумаге.

Считали мы вдвоём до темноты, и вышло, что при шестидесяти вёдрах в час и четверых на вёдрах у нас запас часов в пять. Пять часов — это если случится что-то, чего мы не ждём, и если при этом мы не будем идиотами.

— За двое суток это сколько? — спросил Ливси, доставая вторую палку.

— Это два человека без сна, — сказал я. — По очереди, вчетвером.

— А если засвежеет?

— А если засвежеет, то больше.

Сали вернулся накануне вечером.

Он улетал куда-то на три дня — он теперь летал, когда хотел, и возвращался, когда хотел, и я давно перестал спрашивать, — и сел мне на плечо, когда я в последний раз обходил ящик с фонарём и проверял, как держат буксирные обухи.

— Плохой, — сказал он про ящик.

— Плохой, — согласился я.

— Зачем?

— Чтобы увезти хороший.

Сали помолчал, переступил лапами и выдал фразу, из-за которой я потом полночи не спал:

— Так тоже делали.

Больше он в тот вечер ничего не сказал и на все вопросы отвечал «не помню», и я уже знал, что это значит: значит, помнит, и значит, не тем куском, которым разговаривают.

Уходили мы двадцать первого числа, с утренней водой.

Форт вышел на берег весь. Я к этому за лето привык и всё равно не был готов. Сто девяносто шесть человек стояли на песке и на валу и смотрели, как «Малышка» выбирает якорь. А за ней на двух буксирах, толстых и коротких, покачивался уродливый деревянный ящик, в котором ни одному человеку на свете не опознать корабль.

Тобиас стоял у воды, у самой кромки, отдельно ото всех.

Он не подошёл, и я к нему тоже не подошёл, и мы с ним просто посмотрели друг на друга через двадцать шагов мокрого песка, и он коротко кивнул, и я кивнул в ответ, и на этом вся наша прощальная сцена кончилась.

Марта сунула мне в руки узел и сказала, что это не мне, а мальчишке, и чтоб я не лез.

Хью не сказал ничего вообще. Он стоял, сложив руки, и смотрел на ящик, и по лицу его было видно, что он считает эту затею глупостью, и что он это уже высказал, и что повторять не намерен.

А Тим пришёл к шлюпке и протянул мне щепку.

— Ты же её забрал, — сказал я.

— Забрал, — согласился Тим. — А теперь обратно.

— Почему?

— Ну вы же поплывёте, — сказал