Кладбище парусников - Игорь Алмазов

— Я так не думаю, — сказал я по-русски.

Карвалью не понял ни слова. Я и не для него говорил.

Руки у меня уже были под мышками у больного. Я стащил его с кресла на пол. Кресло отъехало и ударилось о столик, и с него посыпались бумаги.

На мягком не выйдет: грудь уходит вниз вместе с пружинами. Нужна твёрдость под спиной.

Я встал на колени сбоку, сложил правую руку в кулак и ударил его в середину груди, в нижнюю треть грудины. Коротко, с высоты в пол-аршина.

Карвалью охнул. Он этот жест знал. Так бьют утопленника, вытащенного из воды, чтобы вышибить из него воду и заставить вздохнуть. Бьют по спине и по груди, трясут, катают на бочке. Делают это иначе и совсем для другого.

Я положил пальцы ему на шею, под угол челюсти. Ничего.

Ударил второй раз. Ничего.

Секунды я считал с той минуты, как пульс пропал под пальцами. Выходило около сорока. Голова, в которую не идёт кровь, держится минуты четыре, пять, а после то, что в ней было, уже не вернётся, даже ежели вернётся сердце.

Тогда я сделал то, чего в этом веке не делает никто. Положил ладонь на грудину, вторую сверху, пальцы в замок, выпрямил руки в локтях и навалился всем весом. Грудь под ладонями подалась пальца на два. Отпустил. Навалился снова.

Считал вслух, по-русски.

— Раз. Два. Три. Четыре.

Внутри у меня было два человека, и оба говорили разом. Один точно знал, что надо качать. Сердце стоит, но оно не умерло, и ежели выдавливать из него кровь руками, голова её получит, а у низа сердца будет время проснуться. Минута, две, пять. Я это делал сотни раз. Просыпалось не всегда — чаще не просыпалось, но реже, чем думают.

Второй видел, как это выглядит со стороны. Подлекарь с чужого корабля, стоя на коленях, давит на грудь мёртвого советника в его собственной спальне. Мнёт его как тесто. При свидетеле, который через час подпишет бумагу о смерти, и в этой бумаге будет написано всё.

— Quid facitis? — спросил Карвалью шёпотом. Что вы делаете?

Я не ответил. У меня не было для этого латыни.

— Одиннадцать. Двенадцать.

Карвалью опомнился на пятнадцатом счёте.

Он опустился на колени с другой стороны и сделал то, чему его учили двадцать лет. Схватил с туалетного столика склянку с уксусом и стал растирать больному виски. Велел служанке жечь перо. Та побежала за пером, вернулась с ним горящим и сунула его больному под нос. В комнате запахло палёным пером. Хозяйка стояла в дверях, прижав к губам ладонь, и не входила.

Потом Карвалью полез в карман сюртука. Я видел его руку. Она вынула футляр, а из футляра — ланцет.

— Vena secanda est! — сказал он.

Надо отворить жилу.

Кровопускание сейчас убило бы его наверняка. Кровь у него стояла. Её было ровно столько, чтобы я мог гнать её руками к голове, и ни каплей больше.

Объяснять это было некогда, и объяснять было нечем. Я не мог сказать ему «давление», не мог сказать «объём». Этих слов у нас с ним не было. У нас был пульс.

— Pulsus nullus, — сказал я, не переставая давить. — Quid mittetis?

Пульса нет. Что вы собираетесь выпускать?

Он замер с ланцетом в руке.

Он был прав по своей науке, и я это знал. При обмороке первым делом пускают кровь — так учат в Коимбре и в Эдинбурге, и Карвалью учился не хуже других.

А я держал в ладонях человека, у которого не было обморока. У него стояло сердце.

Тут мы с ним и сошлись, на полу, в четыре руки, над одним телом. Он с уксусом и ланцетом, я с кулаком и счётом. Две медицины, и между ними столько лет, что он их не проживёт.

Он опустил ланцет. Не убрал. Опустил на ковёр рядом с коленом, так, чтобы был под рукой.

Я качал, Карвалью стоял на коленях по ту сторону тела и смотрел.

Минута. Вторая. Руки у меня затекли и горели в плечах. Это было тело двадцати четырёх лет, оно держало, и держало лучше, чем держало бы моё прежнее. Раз. Два. Три.

На третьей минуте я остановился и положил пальцы на шею. Ничего.

Ударил кулаком ещё раз, туда же, в нижнюю треть. Положил пальцы. И под пальцами толкнуло.

Раз. Я ждал не дыша. Секунда. Две. Толкнуло второй раз.

Пульс был редкий. Двадцать с чем-то — я сосчитать не успел, потому что боялся отнять пальцы. Но он был ровный и был свой. Низ сердца проснулся и пошёл своим ходом — так же, как шёл весь вечер.

Больной вздохнул. Сам. Вздох вышел хриплый и неглубокий, и за ним — второй, глубже. Жилы на шее ожили и снова пошли вразнобой с пульсом на запястье, как час назад.

Руки у меня затряслись только теперь, когда стало можно. Пока я качал, они не дрожали ни разу.

Советник открыл глаза.

Он поглядел в потолок, потом на меня, стоящего над ним на коленях, потом на Карвалью. Лицо у него было ещё серое, но губы начали розоветь.

И он заговорил по-французски, сердито, тем тоном, каким говорят, когда тебя перебили.

— … и черепаховый суп, — сказал он. — Повар обещал черепаховый суп. Отчего я лежу на полу?

Он не помнил, что упал. Он помнил, на чём остановился.

— Вы упали, ваше превосходительство, — сказал я по-латыни. — Лежите.

— Я не падал.

— Упали. Лежите и не говорите.

Он поглядел на меня с неудовольствием и замолчал. Не оттого, что послушался. Оттого, что говорить было трудно, и он это заметил.

Потом всё-таки спросил, тише:

— Сколько я лежал?

— Четыре минуты, ваше превосходительство. Я считал.

Он перевёл глаза на Карвалью.

— Мёртвым?

Тот помолчал.

— Мёртвым, — сказал он по-латыни.

Советник немного полежал, осмысливая услышанное, и ничего не ответил. Только его пальцы сжались и разжались на одеяле.

Карвалью поднялся с колен. Ланцет остался лежать на ковре. Карвалью наклонился, поднял его и убрал в футляр, а футляр — в карман. Медленно, аккуратно — всё до конца.

Мы с ним перенесли больного на кровать. Кресло