Хлеб под печатью - Александр Фрост

Деньги — сто девяносто четыре тысячи за одиннадцать лет — лежали в трёх банках на имя жены и двух свояков.

— Отчего? — спросил Ремизов.

Это был единственный вопрос, который он задал не по протоколу.

Сытин посмотрел на него без всякого вызова.

— Я начал с четырёхсот рублей, — сказал он. — В первый год. У меня заболела дочь, и лекарь запросил четыреста, а жалованья у меня было девятьсот в год.

— И?

— И я отпустил сто двадцать четвертей сверх ордера, — сказал надворный советник. — И ничего не случилось. Ровно ничего, ваше высокородие. Ни через месяц, ни через год. Бумага сошлась, печати наложили, ревизия прошла.

Он сложил руки.

— А во второй год я уже знал, что ничего не случается.

— Дочь выздоровела?

— Выздоровела, — сказал Сытин. — Ей нынче девятнадцать, она в Оверье замужем.

Он помолчал.

— Я одиннадцать лет ждал, что кто-нибудь придёт, — сказал он. — Всякую осень, к ревизии. И всякую осень приходили и щупали сверху на сажень.

— Полторацкий пришёл.

— Полторацкий пришёл, — сказал надворный советник, и лицо у него в первый раз изменилось.

Про угар он говорил четыре часа и в конце концов сказал.

Он не убивал. Он ничего не приказывал.

Двадцать седьмого декабря он сидел с Кузьмой Порошей в конторе, и Пороша сказал: «Ефрем твой в столицу собрался». И Сытин ответил: «Собрался».

И больше ничего.

— Больше ничего? — спросил Ремизов.

— Больше ничего, — сказал Сытин. — Я не сказал «сделай». Я не сказал «надо». Я сказал «собрался».

— А он?

— А он сказал: «Жалко мужика».

Пороша был взят двадцать четвёртого. Он смеялся первые сутки, а на вторые перестал, потому что у него в конторе нашли расходную книжку приказчика, а в ней — уплату двум подённым за работу, произведённую двадцать девятого декабря, в день, когда контора была закрыта по случаю отъезда хозяина в Оверье.

Подённых нашли за неделю.

Они не запирались вовсе.

— Велено было вьюшку закрыть, — сказал старший. — И всё. Сказали: он выпимши, спит, ты вьюшку прикрой, а дверь на крюк снаружи заложи проволочкой, чтоб думали, сам заперся.

— Вы понимали, что делаете?

Подённый посмотрел в пол.

— Я понимал, что за это два рубля, — сказал он.

Приговоры вышли в августе.

Сытин — двенадцать лет за растрату казённого имущества в особо крупном размере, с лишением чинов и с обращением взысканного в казну.

Пороша — бессрочная каторга за подстрекательство к смертоубийству.

Два подённых — по восемнадцати лет.

Обвинение Сытину в подстрекательстве не устояло: суд признал, что слово «собрался» не есть побуждение.

Он выслушал это стоя и, кажется, единственный в зале понял, что именно ему сейчас оставили.

Ремизову ничего не было.

Это оказалось самым неожиданным во всей истории.

Из столицы пришли две бумаги. Первая — о предании суду надворного советника Сытина. Вторая — начальнику Сыскной управы города Стрежень: «за самовольное повреждение казённого строения объявить замечание».

Замечание.

— Отчего? — спросил он у наместника.

— Оттого, что вы оказались правы, — сказал Тучков-Заречный. — Андрей Ильич, если бы в закромах был хлеб, вас бы отдали под суд, и я вместе с вами. А раз хлеба не было, то наказывать вас — значит объяснять, отчего его не было.

— То есть меня не наказали, потому что это неудобно.

— Вас не наказали, потому что это неудобно, — согласился наместник. — Вы в третий раз за три года выигрываете не по справедливости, а по неудобству. Привыкайте, это и есть служба.

Указ пришёл в сентябре.

Он был короткий, и в нём было сказано, что государь, приняв во внимание представление Гильдии чародейных наук о состоявшейся полной пробе отклика, соизволяет разрешить производство обряда обратного переноса, и что обряд надлежит произвести в срок, определяемый Гильдией, но не позднее весны будущего года.

Ремизов читал его в управе, и в управе было полно народу, потому что курьер приехал днём.

Он прочёл и положил на стол.

Гринька стоял у своего стола и молчал.

Кулага не поднял головы от бумаг.

Сазонов, заглянувший по делу, потоптался и вышел.

Забела приехал вечером и объяснил.

— Девять чародеев первой ступени, — сказал он. — Одиннадцать суток. Расход шесть тысяч восемьсот. Всё утверждено.

— Когда?

— Гильдия назначает на март. Раньше не собрать людей, позже нельзя по указу.

Он посмотрел на Ремизова.

— Андрей Ильич, я должен сказать вам одну вещь, и я её скажу дурно, потому что не умею. Обряд обратного переноса никем не делался. Расчёт трёхсотлетний. Проба дала отклик, но проба — это проба.

— Опасно?

— Не знаю, — сказал магистр. — Никто не знает. Я обязан спросить вас об этом до, а не после. Вы согласны?

Ремизов помолчал.

— Согласен, — сказал он.

Забела записал и подписал, и дал подписать ему.

Милава Ратмировна пришла в управу в октябре и положила на стол тетрадь.

— Пошлины по запасным магазинам за одиннадцать лет, — сказала она. — Я их подняла для суда, и я хочу, чтобы вы это видели прежде суда.

— Что там?

— Строка «сбор с отпуска казённого хлеба», — сказала она. — Она проводится с числа четвертей по ордеру. Одиннадцать лет она сходилась.

— И?

— И я её проводила девять раз, — сказала Милава Ратмировна. — Своей рукой, покуда служила в канцелярии. Девять раз, Андрей Ильич.

Она села.

— Я к вам не за утешением, — сказала она. — Я хочу сказать одну вещь, и она вам пригодится в вашем наставлении.

— Говорите.

— Всякая ведомость сходится, покуда её сверяют с той бумагой, из которой она составлена, — сказала она. — Я одиннадцать лет сверяла сбор с ордером, и они сходились, потому что и то и другое писал один человек. Их надо было сверять с подводами.

— Подводы никто не считает.

— Их считал сторож, — сказала Милава Ратмировна. — Восемнадцать лет. В клеёнчатой книжке, для себя.

Она помолчала.

— Напишите это, — сказала она. — Что казённую бумагу надо сверять не с казённой бумагой, а с телегой, лошадью и человеком. Напишите так, чтобы через двадцать лет какой-нибудь писарь это прочёл и пошёл считать подводы.

Осень и зиму Ремизов прощался.

Он не называл