Хлеб под печатью - Александр Фрост

— О чём?

— Двадцатого марта вам будут проверять якорь, — сказал лекарь. — И я третий раз в жизни не знаю, чего мне желать. В первый раз это было в феврале позапрошлого года. Во второй — в прошлом, когда вам предлагали столицу.

Он спрятал тетрадь.

— Я вам, пожалуй, наконец скажу. Я желаю, чтобы отклик был.

Ремизов поднял голову.

— Отчего?

— Оттого, что человек должен знать, есть ли у него дорога, — сказал Штоф. — Даже если он по ней не пойдёт. Хуже всего не выбирать, а не иметь выбора и делать вид, что имеешь.

Двадцатого марта он просидел в круглой комнате в подклете одиннадцать часов.

Всё было так же, как три года назад, и всё было иначе.

Их было девять. Они работали по трое, сменяясь, и работали молча и не спорили ни разу. Меловой рисунок на полу занимал всю комнату, и его подновляли дважды.

В четвёртом часу утра старший — тот самый, что был на первой пробе и с тех пор постарел, — выпрямился и сказал не Ремизову, а Забеле:

— Есть.

Забела встал.

— Отклик?

— Отклик, — сказал старший чародей.

Он был очень бледен и, кажется, не мог сразу собрать слова.

— Слабый, — сказал он. — На пределе. Но он есть, и он устойчив: мы держали его четверть часа и трижды теряли и находили снова.

Ремизов сидел на стуле и не двигался.

Он думал, что почувствует что-нибудь. Он не почувствовал ничего — совершенно ничего, кроме того, что у него затекла спина и что в комнате пахнет мелом.

— Что это значит? — спросил он.

Старший чародей повернулся к нему.

— Это значит, что якорь есть, — сказал он.

Он вышел на Соборную в шестом часу утра.

Было ещё темно, шёл мокрый мартовский снег, и гильдейские фонари горели ровным холодным светом.

Забела вышел следом и стоял рядом, и оба молчали.

— Три года, — сказал наконец магистр.

— Три года.

— Андрей Ильич, вы понимаете, что произошло?

— Понимаю.

— Не понимаете, — сказал Забела. — Вы понимаете свою часть. А я вам скажу гильдейскую. Триста лет расчёт лежал и считался умозрительным. Сегодня в четвёртом часу утра он перестал быть умозрительным.

Он поднял воротник.

— Через месяц об этом будут знать в столице. Через два — в канцелярии. И тогда, — сказал он, — вопрос о вашем возвращении перестанет быть вашим вопросом. Он станет их вопросом. И, поверьте, они захотят.

— Отчего?

— Оттого, что тот, кто первым за триста лет сделает обратный переход, войдёт в историю Гильдии, — сказал Забела. — А в неё очень хотят войти, Андрей Ильич. Гораздо больше, чем вам домой.

Он пошёл к карете.

Ремизов постоял ещё немного, потом застегнул пальто и пошёл пешком — вниз, к Приказной, потому что до управы было двадцать минут, а спать он всё равно не мог.

Он шёл и думал, что должен быть счастлив.

Он думал об этом четверть часа, честно и подробно, и ничего не выходило: между ним и этой мыслью стояло что-то плотное, и он не сразу понял что.

На углу Кузнечной он понял.

Между ним и этой мыслью стояли четыре каменных здания без окон, в которых, вероятно, не было хлеба.

Он пришёл в управу в семь и застал там Гриньку, спавшего за столом Фомича, положив голову на выписки.

Ремизов постоял и не стал будить.

Он сел за свой стол, взял чистый лист и написал сверху то, что писал всегда: «Что нужно проверить».

Потом посмотрел на эту строку и понял, что не может написать ни одного пункта, потому что проверять больше нечего: проверено всё, и всё упирается в ворота, которых не откроют.

Тогда он перевернул лист и написал на обороте другое.

«Кому в этом городе можно сказать правду и кто её понесёт дальше».

И вот тут пункты пошли сами.

«Наместник — понесёт, но у него нет власти».

«Княгиня Одинец — понесёт ко двору».

«Обер-судья — не понесёт, но не помешает».

«Милава Ратмировна — ведомости».

«Штоф — числа по нижней стороне».

«Егор Лапоть — сорок два человека артели».

«Азарий Львович — слобода, тысяча двести».

«Опалев — подводы и люди».

«Аграфена Сушкова — деньги».

«Сазонов — нижняя сторона».

Он дописал до конца и посмотрел на список.

Одиннадцать имён, из которых десять он получил не по службе, а за три года, по одному, из дел, которые все считал законченными.

Гринька заворочался и поднял голову.

— Ваше высокородие? Вы уже?

— Я ещё, — сказал Ремизов. — Умойся и садись. Мы будем писать письма.

Замысел был прост и незаконен ровно настолько, чтобы за него сняли.

— Мы не вскрываем магазин, — сказал Ремизов. — Мы вскрываем закром.

— Это одно и то же, — сказал Кулага.

— Не одно, — сказал Ремизов. — Магазин — казённое хранилище под печатью, и его вскрывает продовольственная часть. А закром — это сруб внутри здания, и на нём печати нет.

Подьячий очень медленно снял очки.

— Погодите. Вы хотите войти в магазин, не ломая печати?

— Я хочу войти в магазин, не открывая ворот, — сказал Ремизов.

Он развернул на столе чертёж, снятый Гринькой в январе.

— Здание в двенадцать сажен. Ворота шесть, все под печатью. Окон нет.

— И что?

— Крыша, — сказал Ремизов.

— Крыша, — повторил Опалев.

Он приехал по письму, в тот же день, и стоял над чертежом, заложив руки за спину.

— Двускатная, — сказал он. — Тёс по стропилам, сверху дранка. Я такие ставил.

— Её можно вскрыть?

— Её можно разобрать, — сказал подрядчик. — Четверо моих за час снимут восемь квадратных сажен и обратно положат за два.

— И это не будет взломом?

Опалев посмотрел на него.

— Ваше высокородие, — сказал он. — Это будет взломом.

— По какой статье?

— Не знаю. Я подрядчик, не стряпчий.

— Я знаю, — сказал Кулага от печи. — Повреждение казённого строения. Двести рублей и до года.

— До года, — повторил Опалев.

Он постоял, глядя на чертёж.

— На мне сто сорок человек, — сказал он.

— Я знаю.

— И я вам сейчас откажу, — сказал подрядчик,