Хлеб под печатью - Александр Фрост

Он закончил наставление — все двадцать три раздела, — и последний раздел, о преемственности дел, написал целиком сам, за три ночи, и в нём было тридцать страниц о том, как передавать незаконченное.

Он объехал в декабре все четыре участка и на каждом просидел по два дня, разбирая с квартальными их книжки.

Он свёл Гриньку с Пыжовым, приезжавшим в январе по делу Сытина, и просидел с ними вечер, и говорил почти только Гринька.

Он написал наместнику записку на девяти листах о том, что нужно сделать в управе за пять лет, и наместник прочёл её при нём и сказал: «Половину не дадут, а половину сделаем».

В феврале он поехал в Оверье и отвёз матери Верещаги её четыреста двенадцать рублей, которые она три года не брала.

В феврале же он был у Марьи Кузьминой и сказал ей, что уезжает в марте.

— Знаю, — сказала Марья.

— Откуда?

— Дуняша сказала. Ей Степанида.

Она вытерла руки о передник.

— Вы её выучили, — сказала Марья Кузьмина. — Она нынче читает всё подряд и спорит со мной про недвижимое. Я вам, ваше высокородие, до смерти буду за это благодарна и не знаю, как сказать.

— Вы сказали.

Со Степанидой он говорил в конце февраля, и это оказалось тяжелее всего.

Он начал издалека и через минуту бросил.

— Степанида. Я уезжаю двенадцатого марта.

— Знаю.

— Я тебе оставляю квартиру. Наместник подписал: она за тобой до конца твоей жизни, казённая, без платы.

Кухарка стояла у печи и не оборачивалась.

— И жалованье за три года вперёд.

— Не надо.

— Надо.

— Не надо, — сказала Степанида. — Я и без того найду место.

Она обернулась, и лицо у неё было сухое и злое.

— Ты меня деньгами не заваливай, — сказала она. — Я тебя не за деньги кормила.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь, — сказала Степанида.

Она села к столу и положила руки перед собой.

— Я к тебе четвёртый год хожу, — сказала она. — Я тебя первый раз увидела, когда ты в мертвецкой над сапогами стоял. И вот я тебе скажу, чего никому не говорила. У меня сын был.

Ремизов молчал.

— Он бы нынче твоих лет был, — сказала Степанида. — Он в тридцать шестом помер, ему девять было. Огневица.

Она посмотрела в стол.

— Так что ты меня, барин, не благодари и деньги свои убери. Я четыре года ходила за своим, а не за твоим.

Кулага пришёл к нему домой седьмого марта, вечером, чего не делал ни разу за четыре года.

Он сел, положил на колени шапку и долго молчал.

— Я подал в отставку, — сказал он наконец.

Ремизов поставил стакан.

— Тихомир Спиридонович.

— Не с марта, — сказал подьячий. — С осени. Я год ещё побуду, покуда Гринька окрепнет, а после уйду. Мне шестьдесят шесть.

— Отчего?

Кулага пожевал губами.

— Оттого, что я тридцать пять лет служил не спеша, а последние четыре — не так, — сказал он. — И я, Андрей Ильич, за эти четыре года устал больше, чем за прежние тридцать. Это не жалоба. Это правда телесная.

Он посмотрел на свою шапку.

— И оттого ещё, что без вас я по-старому уже не смогу, а по-новому мне сил недостанет. А Гринька сможет.

— Он молод.

— Ему двадцать четыре, — сказал Кулага. — Мне было двадцать восемь, когда я в управу пришёл. Он вдвое лучше меня тогдашнего, и я это говорю не из любезности, а потому, что считал.

Он помолчал.

— Батюшка мой помер в январе, — сказал он. — Девяноста трёх лет.

— Я знаю. Я был.

— Вы были, — сказал подьячий. — И вы единственный, кому он за пятьдесят четыре года рассказал про Тимофея Карловича.

Он встал.

— Я к чему это всё говорю. Он мне перед смертью велел вам передать, и я думал, что не соберусь, и вот собрался.

— Что передать?

— Он сказал: «Пусть твой начальник не сердится на нас за то, что мы пятьдесят четыре года ничего не спрашивали, — сказал Кулага. — Мы не оттого молчали, что боялись. Мы оттого молчали, что не знали, что можно спросить».

Одиннадцатого марта, накануне, он поехал в Заречье.

Тимофею Карловичу шёл восемьдесят восьмой год. Он лежал — вторую зиму лежал, — и смотрительница сказала, что до лета вряд ли.

Ремизов сел рядом.

— Завтра, — сказал он.

Старик долго молчал.

— Отклик был, — сказал он.

— Был.

— Девять первой ступени?

— Девять.

Тимофей Карлович кивнул — очень медленно, головой на подушке.

— У меня было трое, — сказал он. — Четыре раза по трое.

Он повернул голову.

— Андрей Ильич. Вы вспомнили?

Ремизов не сразу понял.

— Что?

— Последний день, — сказал старик.

Он не вспомнил.

Он работал над этим всю зиму — тем же способом, каким работал всегда, потому что другого не знал.

Он взял чистую тетрадь и стал записывать всё, что помнил о своём мире, подряд, без порядка: имена, улицы, дела, лица, запахи, стоимость проезда, как звали начальника отдела, какая была погода в сентябре.

Он писал два месяца и исписал сто одиннадцать страниц.

Потом он расставил всё это по времени — и увидел край.

Память была цела до двадцать четвёртого октября. В этот день он вёл дело о разбое на складах, и он помнил его до последней мелочи: фамилии, показания, то, что у понятого была перевязана рука.

Дальше шло ровное и пустое.

Он помнил, что был ноябрь. Он помнил, что было холодно. Но ни одного дня — ни двадцать пятого, ни двадцать шестого, ни первого ноября — не было вовсе, и не было их до самой круглой комнаты с меловым рисунком.

Девятнадцать дней.

Он считал их четыре раза и всякий раз получал девятнадцать.

И был ещё один обрывок, и он появился в феврале, ночью, ни с того ни с сего, и Ремизов записал его тем же часом, боясь, что уйдёт.

Он лежал. Было холодно — не морозно, а холодно так, как бывает, когда лежишь долго. Над ним был потолок, и в потолке — трещина, идущая наискось от