Хлеб под печатью - Александр Фрост

Он выпрямился.

— А потому сделаем так, — сказал Опалев. — Я вам людей не дам. Я вам продам крышу.

— Что?

— Я вам продам работу по разборке кровли третьего магазина, — сказал подрядчик, — с обязательством восстановить в прежнем виде. Четыреста рублей. Уплата вперёд.

— За что четыреста?

— За то, — сказал Опалев, — что подрядчик, взявший работу по договору, не есть взломщик. Он есть подрядчик, введённый в заблуждение заказчиком. Мне за это в худшем случае штраф.

Он взял шапку.

— А заказчиком, ваше высокородие, будете вы. И вам за это будет то, что будет.

Четыреста рублей дала Аграфена Сушкова.

Она выслушала Гриньку, приехавшего с письмом, задала три вопроса и на четвёртый послала за деньгами.

— Расписку? — спросил помощник.

— Не надо расписки.

— Аграфена Гавриловна, я обязан.

— Тогда пиши, — сказала она. — «Получено от А. Г. Сушковой четыреста рублей на разборку кровли казённого магазина». И подпишись.

Гринька написал и подписался, и рука у него дрожала.

— Аграфена Гавриловна, — сказал он. — Вы понимаете, что тут написано?

— Понимаю, — сказала она. — Тут написано, что я дала деньги на взлом.

Она сложила расписку и убрала.

— Мне три года назад тоже говорили, что оспаривать нельзя, потому что печать гильдейская, — сказала Аграфена Сушкова. — Мне это сказал очень уважаемый человек, и он был прав по бумаге.

Письма разносили четыре дня, и Ремизов написал их сам, все одиннадцать, от руки.

Он не звал никого помогать и не обещал ничего. В каждом письме было изложено то же, что он сказал бы вслух: четыре магазина, книжка сторожа, ушедшие мерники, обвязанные шесть лет назад гири, два отказа и то, что он намерен делать восьмого апреля.

И одна фраза в конце, одинаковая во всех:

«Я прошу вас не помогать мне, а присутствовать».

Ответили десятеро.

Не ответила княгиня Одинец — она приехала сама, в тот же вечер, и с порога сказала:

— Вы дурак.

— Вероятно.

— Вы могли попросить меня в январе. — Ольга Вышатична села, не снимая шубы. — Я четыре месяца слушала, как в этом городе дорожает хлеб, и не знала, что делать, потому что мне никто ничего не сказал.

— Я не хотел вас впутывать.

— Андрей Ильич. — Она посмотрела на него. — Мне пятьдесят четыре года, у меня в этом городе двести душ прислуги и родня в четырнадцати домах. Я не впутываюсь. Я решаю, во что войти.

Она сняла перчатки.

— Восьмого апреля я буду там, — сказала она. — И знаете, чего мне будет стоить? Ничего. Мне ничего не будет, потому что я княгиня Одинец. А вам будет всё.

— Я знаю.

— Значит, так и должно, — сказала она. — Тот, кому ничего не будет, обязан стоять рядом с тем, кому будет всё. Иначе от нас вовсе никакого проку.

Понятых собирали три дня, и собирали не тайно.

Это было главное, и это придумал Кулага.

— Ежели мы полезем ночью вдесятером, — сказал он, — то это взлом. А ежели мы полезем днём при полутораста свидетелях, из которых половина в чинах, то это уже не взлом, а событие.

— Разница?

— Разница в том, — сказал подьячий, — что за взлом судят, а событие приходится объяснять.

Восьмого апреля, к десяти утра, у третьего казённого магазина стояли:

наместник Стрежня Аполлинарий Егорович Тучков-Заречный, приехавший в карете и вышедший из неё;

княгиня Ольга Вышатична Одинец, приехавшая раньше всех и без шляпы;

обер-судья, приехавший, по его собственным словам, «мимо»;

городской лекарь Штоф с двумя фельдшерами;

Милава Ратмировна с двумя писарями и с пошлинными ведомостями за одиннадцать лет;

староста Нижней пристани Егор Лапоть с двадцатью крючниками;

Азарий Львович со сходом Кожевенной слободы — человек тридцать;

квартальный надзиратель Сазонов с одиннадцатью городовыми;

подрядчик Опалев с четырьмя кровельщиками и двумя подводами;

Аграфена Сушкова;

и человек четыреста народу с Ситной, с Гончарной и с Мельничной, которых никто не звал.

Ремизов встал на подводу, чтобы его было видно, и говорил громко и коротко.

— Я начальник Сыскной управы, — сказал он. — Я не имею разрешения вскрывать этот магазин. Я его просил дважды и получил отказ дважды, и отказ был законный.

Толпа молчала.

— Печати на воротах целы, и мы их не тронем, — сказал он. — Мы разберём крышу. Это повреждение казённого строения, и за это отвечаю я один.

Он оглядел их.

— Я делаю это потому, что смотритель этого магазина Ефрем Полторацкий одиннадцать лет считал подводы, а третьего октября влез на закром с десятиаршинной жердью и записал: сверху аршин хлеба, ниже мякина. Двадцать девятого декабря он угорел.

Кто-то в толпе крикнул. Сазонов повернулся туда, и стало тихо.

— Я могу ошибаться, — сказал Ремизов. — Может быть, там хлеб. Тогда я вам это скажу с этой самой подводы, и меня снимут, и это будет справедливо.

Он посмотрел на наместника.

Тучков-Заречный кивнул.

— Опалев, — сказал Ремизов. — Начинайте.

Кровлю разбирали час двадцать.

Четверо кровельщиков сняли дранку, потом тёс, и в крыше открылся проём в четыре сажени длиной, и через него было видно тёмное нутро магазина и верхние венцы закромов.

Опалев спустил лестницу.

— Кто идёт? — спросил он.

— Я, — сказал Ремизов.

— И я, — сказал наместник.

Ремизов обернулся.

— Ваше сиятельство.

— Я иду, — сказал Тучков-Заречный. — И, Андрей Ильич, не спорьте при народе, это неприлично.

Пошли шестеро: Ремизов, наместник, обер-судья, Опалев, Милава Ратмировна и Гринька с фонарём и книгой.

Егор Лапоть держал лестницу.

Внутри было сухо, холодно и пахло не хлебом.

Ремизов после долго не мог назвать этот запах и в конце концов записал так: «пахло сухой пылью и старым деревом, как в нежилом амбаре».

Закромов было восемь. Верхние венцы приходились на уровне груди, и в каждом лежало зерно — ровное, чистое, сухое.

— Хлеб, — сказал обер-судья.

— Сверху, — сказал Ремизов.

Он взял у Опалева жердь — десятиаршинную, ту самую, какую в октябре доставал у бондаря Полторацкий, — и вогнал её в первый закром с краю, наискось.

Она вошла на аршин с четвертью и стала.

Он вынул её и