Хлеб под печатью - Александр Фрост

На конце жерди, на аршине с четвертью, был налипший сор — не зерно, а серая труха, лузга и остья.

— Мякина, — сказал Опалев.

Ремизов передал жердь наместнику.

Тучков-Заречный взял её обеими руками, посмотрел на конец, потом повернулся и, ничего не говоря, вогнал жердь во второй закром.

Аршин с четвертью.

В третий — аршин.

В четвёртый — аршин с вершком.

В восьмом жердь ушла на две сажени, потому что закром был пуст совсем и сверху был засыпан хлебом на полтора аршина.

Наместник вылез из закрома, отдал жердь и вытер руки платком.

Он вытирал их очень долго.

— Сорок тысяч четвертей, — сказал он.

— Шесть, — сказал Гринька, считавший всё это время. — Если по аршину, то во всех четырёх магазинах тысяч на шесть, ваше сиятельство. Как он и писал.

Наверх Ремизов вылез последним.

Внизу стояли пятьсот человек и молчали.

Он поднял жердь над головой, чтобы видели конец, и повернул её.

Толпа не закричала.

Она издала звук, которого Ремизов до того не слышал ни разу и не хотел бы услышать снова, — низкий, короткий, как выдох на всех.

Потом закричали.

Наместник поднялся на подводу рядом с ним и поднял руку, и его послушались не сразу, а через полминуты.

— Я, наместник города Стрежень, — сказал он, — свидетельствую перед вами, что в третьем казённом запасном магазине хлеба нет.

Он подождал.

— Я нынче же посылаю в столицу нарочного. Я объявляю закупку хлеба на городские средства с завтрашнего дня. Всё, что есть в городской казне, — четыре тысячи двести рублей.

Ремизов посмотрел на него.

Четыре тысячи двести — ровно столько стоила проба.

— Мало! — крикнули из толпы.

— Мало, — согласился наместник. — Кто даст ещё?

Стало очень тихо.

— Я, — сказала княгиня Одинец. — Тысячу.

— Я две, — сказала Аграфена Сушкова.

— Пятьсот, — сказал Опалев.

— Артель триста, — сказал Егор Лапоть. — Мы вчера собрали.

Азарий Львович вышел вперёд и снял шапку.

— Слобода сто двадцать, — сказал он. — Больше нет.

Остальные три магазина вскрыли на другой день, и вскрыли уже законно.

Наместник послал нарочного в столицу восьмого вечером, а девятого утром подписал распоряжение о вскрытии по чрезвычайным обстоятельствам, сославшись на акт обер-судьи, — и это было в его власти, потому что после акта обстоятельства стали чрезвычайными.

Ворота открыли при том же народе.

Печати снял Плахов, и руки у него дрожали так, что он уронил щипцы.

В первом магазине оказалось хлеба на четыре с половиной тысячи четвертей.

Во втором — на тысячу двести.

В четвёртом — семьсот.

Общий итог с третьим составил шесть тысяч четыреста сорок против сорока тысяч четырёхсот двенадцати по бумаге.

Гринька считал вслух, стоя на подводе, и голос у него срывался на каждой тысяче.

Когда он кончил, толпа опять не закричала.

Люди стали расходиться — молча, не сразу, и Ремизов, стоя у подводы, смотрел на это и запомнил на всю жизнь, потому что ждал чего угодно, кроме этого.

— Отчего они молчат? — спросил Гринька.

— Оттого, что сорок лет спали спокойно, — сказал Кулага. — А нынче узнали, что спали в пустом доме.

Хлеб пошёл в город четырнадцатого апреля.

Шесть тысяч четвертей — это было мало: на четыре месяца прокорма нужно сорок. Но на цену подействовало сразу: пуд упал с рубля сорока до девяноста копеек за неделю, потому что торговцы, увидев казённые подводы, испугались, что цена рухнет, и стали продавать.

К концу апреля пуд стоил шестьдесят пять копеек.

Восемь тысяч сто двадцать рублей, собранных восьмого апреля у магазина, наместник обратил в закупку по уездам. Возил Опалев, своими подводами, без подряда и без платы, и на упрёк Ремизова сказал:

— Я на этом деле три года назад пятьдесят рублей штрафа заплатил и сто сорок человек сохранил. Считайте, что отдаю.

Акт составляли до вечера, и составлял его обер-судья, потому что он единственный имел на это право.

В акте было сказано, что кровля третьего казённого запасного магазина разобрана по распоряжению начальника Сыскной управы города Стрежень Ремизова А. И., без надлежащего разрешения; что в присутствии шести лиц произведён промер восьми закромов десятиаршинной жердью; что зерно наличествует слоем от одного до полутора аршин, ниже — мякина и лузга; что общее количество хлеба во всех четырёх магазинах предположительно не превышает шести тысяч четвертей против сорока тысяч четырёхсот двенадцати, значащихся по акту ревизии от двадцать восьмого сентября.

Внизу расписались все шестеро.

Седьмой была приписка наместника:

«Означенное действие произведено вопреки двукратному отказу продовольственной части и является превышением. Ответственность принимаю на себя наравне с исполнителем, поелику присутствовал и не воспрепятствовал».

— Ваше сиятельство, — сказал Ремизов.

— Молчите, — сказал Тучков-Заречный. — Я одиннадцать лет наместник и один раз подписал ложь. Дайте мне подписать это.

Он расписался, посыпал песком и отдал обер-судье.

Потом сел на подводу, потому что стульев не было, и некоторое время сидел, глядя на разобранную крышу.

— Андрей Ильич.

— Да.

— Я вас, вероятно, не удержу, — сказал наместник. — Из столицы придёт бумага, и меня спросят, отчего начальник моей управы разбирает казённые крыши. И я отвечу, и меня не поймут.

— Я знаю.

— Не перебивайте, я не о том. — Он повернулся. — Я хочу, чтобы вы услышали одну вещь и запомнили её, потому что я её скажу один раз.

— Слушаю.

— Три года назад вы принесли мне мёртвого омутника и восемьдесят рублей взыскания, — сказал Тучков-Заречный. — И я вам тогда объяснил, отчего не могу поднять пятнадцать смертей за двадцать лет. Помните, что я сказал?

— «Я не готов. Может быть, через год. Может быть, никогда».

— Слово в слово, — сказал наместник. — Так вот, Андрей Ильич. Сегодня я был готов.

Он слез с подводы и пошёл к карете, и уже оттуда, не оборачиваясь, сказал:

— И это, если хотите знать, единственное, чем я в жизни горжусь.

Ардалиона Спиридоновича Сытина взяли двадцать второго апреля, и он застрелиться не пытался, не бежал и не запирался.

Он сознался в тот же день, полностью, обстоятельно и с цифрами, и цифры сошлись до четверти.

Одиннадцать лет. Сто девяносто один ордер. Сверх ордера отпускалось от ста двадцати до двухсот четвертей, покупателями были мелкие уездные торговцы, платившие