Смола и бумага - Cinder

Не чертить вообще и строить по месту, как строят лодочники. На сорокафутовом судне с удлинением — верный способ получить кривой корабль и узнать об этом на спуске.

И четвёртый: скопировать. Копировали мы девять дней.

Я не стал торопиться и не стал мудрить. Я разбил площадку верёвкой на клетки по два шага, перенумеровал их, и дальше мы работали как переписчики: один сидит в клетке и диктует, второй чертит эту же клетку на доске в десятую долю величины, третий проверяет.

Досок у нас было мало, и мы их не могли тратить, поэтому чертили на тех, что потом пойдут в дело, со стороны, которая уйдёт внутрь.

Ошибок было много. Это выяснилось на четвёртый день, когда я свёл первые восемь досок вместе и увидел, что длинная кривая у меня идёт не плавно, а ступеньками: на каждом стыке клеток она делала скачок на половину ширины линии. Накапливалось это так, что к восьмой клетке набежало на целую ладонь.

Я на это посмотрел и велел переделать всё.

Переделывали мы четыре дня, и на этот раз я придумал, как надо: не по клеткам, а по вехам. Мы брали точку на кривой, промеряли её двумя размерами — от киля и от края площадки, — записывали два числа и переходили к следующей. Через каждые полшага. Триста восемьдесят точек, шестьсот шестьдесят чисел, и всё это Ливси записывал зарубками на четырёх палках: бумаги у нас было восемь листов, и я их берёг на собственный чертёж.

Вот тут, кстати, выяснилась неожиданная вещь. Ливси не умеет читать цифры на бумаге. Но он умеет записать и прочитать число зарубками, и делает это быстрее, чем я пишу. Триста восемьдесят промеров он диктовал мне обратно без единой ошибки, и проверяли мы это дважды, и оба раза сошлось.

— Ливси, — сказал я на третий день. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?

— Считаю.

— Ты снимаешь обводы чужого корабля.

Он подумал.

— Нет, Мастер, — сказал он. — Я считаю. Это вы снимаете обводы. А я считаю.

Сали прилетел на площадку на второй день копирования и повёл себя так, как не вёл себя ни разу за всё время.

Он не сел ни на столб, ни на стенку. Он сел прямо на площадку, на белое, и пошёл по длинной кривой киля пешком, переставляя лапы, от одного конца к другому, и дошёл до самого перегиба у кормы, и там остановился.

Я бросил работу и стал смотреть.

— Сали.

Он не ответил.

— Сали, ты это знаешь?

— Нет, — сказал он наконец и переступил на месте. — Я тут не был.

— А что тогда?

Он помолчал ещё, очень долго, и сказал фразу, которую я записал в тот же вечер дословно и которую с тех пор перечитывал раз двадцать:

— У него такая же корма.

— У кого?

— Не помню, — сказал Сали и улетел, и три дня потом на площадку не садился.

Белили мы на десятый день. Извести нажгли свежей, из своего же камня, в яме у нижней террасы, и гасили её там же, и несли наверх вёдрами, и мазали мочальными кистями, которые Уилл связал из распущенного каната.

Я ходил по площадке и смотрел, как чужие линии уходят под белое.

Сначала мазнули у стенки, с краю, где был веер шпангоутов. Потом пошли к середине. Длинная кривая киля держалась дольше всех — её было видно сквозь первый слой, и пришлось класть второй.

Генри работал рядом со мной и всё время оглядывался.

— Мастер.

— Что?

— А им бы не обидно было?

Я сказал, что не знаю. Я сказал ему, что мы всё срисовали и что четыре доски с их кораблём лежат в нише, и что по ним при желании можно будет разбить его заново хоть завтра. Я сказал, что площадку сделали для того, чтобы на ней чертили, и что оставить её как музей — это не уважение, а наоборот.

Всё это была правда. И всё это я говорил, стоя с кистью в руках над чужой работой, которую замазывал собственной извёсткой, и, если совсем честно, говорил я это не Генри.

Свой плаз я разбивал одиннадцать дней. И это были, пожалуй, лучшие одиннадцать дней за весь мой год, хотя тогда я этого не замечал: я их просто прожил, стоя на коленях на белом камне, с углём, шнуром, рейкой и собственным угольником, который мне сделал Генри.

Работал я один, и не из гордости, а по необходимости: на плазе нельзя работать вдвоём, если второй не понимает, что делает первый. Зато вокруг постоянно кто-нибудь был. Генри держал конец шнура и подавал рейки. Ливси приходил с палками и диктовал. Кларк приходил просто посмотреть, стоял у края минут пять и уходил, и однажды, уходя, сказал, что ему нравится смотреть, как человек делает то, в чём он, Кларк, ничего не понимает, — и что он на этом острове такого ещё не видел.

К концу первой недели у меня болели колени, спина и правое запястье, а на белой площадке лежали два десятка кривых, и каждая из них была моей.

Обводы я снимал со своего же корпуса. Шестнадцать шпангоутов стояли на клетках в двадцати шагах ниже, и каждый из них надо было промерить и перенести на плаз, и промеряли мы их тем же способом, что и чужие линии: по точкам, от киля, через каждые полшага. Триста с лишним чисел. Ливси на палках.

На четвёртый день Генри перестал держать конец шнура и начал спрашивать.

— Мастер. А вот эта линия и вот эта — они одно и то же?

— Одно и то же. На боку и на полушироте.

— А зачем два раза?

— Затем, что одной линией место в пространстве не задашь, — сказал я. — Тебе нужны две: одна говорит, насколько высоко, другая — насколько вбок. Третья проверяет первые две.

Он подумал.