Смола и бумага - Cinder

Я эти лица до сих пор помню все, и помню по порядку, слева направо вокруг костра. Мне в тот вечер очень хотелось, чтобы кто-нибудь из них сказал вслух «правильно сделали» или хотя бы «ну и чёрт с ним». Никто ничего не сказал.

Кларк смотрел в огонь и не поднял головы ни разу. Ливси молчал и вертел палку. Уилл, с которого сняли куртку, слушал открыв рот и не понимал, кажется, половины. Дрю сказал «ну и ладно» слишком быстро. Ноллан смотрел на меня очень прямо, и в его глазах был город, в котором живёт его брат.

Сэм спросил единственное, что имело смысл:

— А он смолу теперь откуда возьмёт?

— Что?

— Вы сказали, он вам предлагал смолу без счёта. — Сэм говорил медленно. — Мастер, смолы на побережье нет уже месяц. Я три порта обошёл. Нет ни у кого. А у него — без счёта.

Во дворе — на террасе — стало очень тихо. Я сидел и чувствовал себя полным идиотом, и чувствовал я себя им совершенно заслуженно: я сидел и думал об этом ровно столько же, сколько Сэм, только Сэм додумал, а я нет.

Смола кончилась в сентябре. Гордон пришёл в октябре. Ночь я не спал. Я лежал на каменной полке в чужой нише, слушал, как дышат двенадцать человек, и в сотый раз пересчитывал то, что посчитал днём.

Счёт не менялся. Я заходил с разных сторон — от сроков, от людей, от денег, от Генри, — и каждый раз получал одно и то же: соглашаться. Больше того, я нарочно попробовал посчитать так, чтобы вышло в мою пользу, и у меня не вышло даже подтасовать.

И каждый раз говорил себе «нет».

Я искал объяснение почти до рассвета.

Я перебрал всё, что обычно говорят в таких случаях, и каждое по очереди отбросил. Гордость — нет: гордость у меня за это лето повыбивало. Недоверие — тоже нет, вернее, не главное: он, скорее всего, выполнил бы всё, что обещал, ему это было бы попросту выгодно. Страх зависимости — красиво, но я и так зависел от Кезайи по самую макушку и как-то жил.

И нашёл я в конце концов только одно, и оно было такое маленькое и такое неубедительное, что я его стеснялся записывать, а потом всё-таки записал.

Человек, который даёт тебе всё, что нужно для работы, через пять лет становится тем, без кого ты работать не умеешь.

Я четыре месяца жил в мире, где у меня ничего нет и где любую вещь надо выдумать из того, что валяется под ногами, — и за эти четыре месяца я, оказывается, кое-чему научился, и научился именно поэтому. Плаз я придумал оттого, что не было бумаги. Тали взял с корабля оттого, что не было крана. Пластырь вспомнил оттого, что не было ни помп, ни смолы, ни второй попытки.

На верфи с двенадцатью мастерами я за пять лет построил бы четыре отличных корабля и не придумал бы ничего.

Утром я пошёл на берег. Бочка стояла там, где её поставили.

Стояла она ровно на границе прилива, и за ночь её наполовину занесло мокрым песком, и выглядела она в этом песке как вещь, которую кто-то выбросил за борт и которую море принесло обратно. Я обошёл её кругом два раза. Клеймо порта на днище было чёткое, свежее, с датой, и дата стояла сентябрьская — то есть смола эта была взята со склада в том самом месяце, когда Сэм обошёл три порта и не нашёл ни ведра. Смолы в ней было на три пояса обшивки — по-честному, недели две работы.

Выбросить её было глупо. Вскрыть — ещё глупее.

Я велел откопать её, поднять на верхнюю площадку и поставить в левую нишу — в ту самую, прямоугольную, в человеческий рост, вырубленную в скале неизвестно кем и неизвестно для чего.

Она встала туда как влитая. Я постоял, посмотрел на неё в этом каменном проёме и подумал, что первое, что встало в эту нишу за двести лет, — чужой подарок, который я боюсь трогать.

— Мастер, — сказал Генри у меня за спиной. — А если она нам понадобится?

— Тогда и откроем.

— А если понадобится очень?

Я посмотрел на бочку ещё раз.

— Генри, — сказал я. — Вот тогда и будет видно, кто я такой.