Смола и бумага - Cinder

Бумаги. Регистр, флаг, патент на постройку. То есть судно, которое не приз для первого встречного, а судно.

И последнее, что он выложил отдельно, не торопясь.

— С вас и с мальчишки снимается всё, — сказал Гордон. — Побег, тюрьма, пляж, человек у заднего двора. Этого не было. Вы приезжий мастер с патентом, он ваш подмастерье, и ни один человек на этих островах больше никогда вам про это не скажет.

Я сидел и смотрел на свои руки.

— А взамен?

— Пять лет, — сказал он. — Вы строите то, что я заказываю. Сколько успеете, не меньше четырёх корпусов. И этот, — он кивнул вниз, на клетки, — остаётся у меня. Он идёт первым в счёт, и он ходит под моим именем.

— Он мой.

— Он будет построен на моём лесу, моим железом, моими людьми и в моём эллинге, — сказал Гордон спокойно. — Ваш в нём киль. Киль я вам отдам, если вы однажды уйдёте.

И вот после этой фразы я и начал считать. Я считал, сидя на белом блоке, под солнцем, и считал минут пять, и Гордон мне не мешал — он сидел напротив и ждал, и ждал он с видом человека, которому не впервой.

Считал я вот что. Год против трёх месяцев. На верфи с двенадцатью мастерами и сушёным лесом корпус в сорок футов делается за три месяца, и я это знал не по книжке, а по той же арифметике деталей: две тысячи восемьсот пятьдесят семь штук на тринадцать человек — это год, а на сорок человек — это зима.

Тринадцать человек против тринадцати человек. Мои остаются моими. Они идут со мной, они получают жалованье, они спят в городе, а не в каменной нише, и Ноллан видится с братом когда захочет.

Смола против мха. Я уже знал, чего стоит мох. Четыре корпуса за пять лет против одного корпуса за год. И после пяти лет — патент, имя и верфь, с которой меня уже никто не выгонит.

И последнее, самое тяжёлое: Генри. Мальчишка семнадцати лет, у которого на этих островах нет ничего, кроме меня, и которому предлагают стать подмастерьем с бумагой вместо подмастерья беглого.

И ещё одно, о чём я в ту минуту подумал и о чём стыдно вспоминать до сих пор: на верфи с сушилкой и кузницей я перестал бы быть человеком, который всё придумывает сам и доходит до верного решения лишь с третьей попытки. Там были бы люди, которые знают, как делается киль-блок, как гнётся шпангоут и сколько держит нагель, — и знают не из книжки, прочитанной в двенадцать лет, а потому, что их этому учили.

Я четыре месяца был единственным, кто хоть что-то знает. Мне до смерти надоело быть единственным.

По всем цифрам выходило соглашаться. Я это посчитал честно, дважды, и оба раза получил один и тот же ответ, и ответ этот мне не нравился, но он был правильный, и спорить с ним было нечем.

— Нет, — сказал я.

Гордон не удивился. Вот это было самое неприятное. Он не вскинул брови, не переспросил, не стал уговаривать. Он кивнул, как кивают, услышав ожидаемое, и посмотрел на меня почти с интересом.

— Объясните, — сказал он. — Не мне. Себе. Вслух, если можно, мне любопытно.

И я попробовал. Я сказал, что уже один раз строил чужое. Что я четыре месяца чинил чужую крепость, вытащил из-под земли чужую воду, поставил чужую крышу и повесил чужие ворота, и что мне за всё это сказали «не считается» — и сказали правильно: оно и правда было не моё.

Я сказал, что этот корпус — первая вещь в этом мире, которую я делаю своей.

— И поэтому вы предпочтёте делать его год на мхе, — сказал Гордон. — Вместо трёх месяцев на смоле.

— Да.

— Притом что по вашим же цифрам это глупость.

— Да, — сказал я.

— А люди ваши знают, что вы сейчас отказались от жалованья, крыши и города? — Он спросил это без всякого нажима, тем же ровным голосом. — Вы же им расскажете. Вы из тех, кто рассказывает.

Я сказал, что расскажу.

— Расскажите, — согласился он. — И посмотрите на лица. Это полезнее всего, что я вам сегодня сказал.

Он встал и отряхнул штаны.

— Я на вас не в обиде, Мастер. Я к вам даже хорошо отношусь, и вы, наверное, этому не верите, а зря. Люди, которые делают вещи, редки. Люди, которые делают вещи и при этом считают, редки совсем.

— Тогда зачем вы сюда шли?

— За ответом, — сказал Гордон. — Я его получил. Теперь я знаю, что вы будете делать дальше, и это стоит дороже, чем вы думаете.

Он пошёл вниз, к шлюпке, и на половине дороги остановился.

— Да, — сказал он. — Я вам привёз.

Бочку выгрузили двое с его шлюпа и поставили на песок, и это была бочка смолы.

Одна. Полная, хорошая, с клеймом порта на днище.

— Это не плата и не задаток, — сказал Гордон, глядя не на меня, а на корпус. — Это образец. Чтобы вы помнили, как оно выглядит, когда оно есть.

И ушёл. Шлюп снялся через час и ушёл на юг, и мы все тринадцать стояли и смотрели ему вслед, и никто не работал, и я не стал никого гнать.

Рассказал я вечером, у костра, и рассказал всё.

Я назвал верфь. Я назвал двенадцать мастеров и жалованье. Я сказал про сушёный лес, про смолу без счёта, про регистр и патент. Я сказал, что это сократило бы нам работу вчетверо и что по всем цифрам надо было соглашаться. И я сказал, что отказался.

Потом я замолчал и стал смотреть на лица, как мне и советовали.

Лица были разные, и смотреть