Смола и бумага - Cinder

— А если они не сойдутся?

— Значит, я ошибся.

— А если не сойдутся на палец?

— Значит, на палец ошибся.

— А если не сойдутся на волос?

— Генри, — сказал я, — вот именно поэтому плаз и делают в натуральную величину. На маленьком чертеже волос не виден, а на корабле он выходит в две ладони.

Он ещё подумал и задал вопрос, после которого я отложил уголь.

— А можно я попробую одну?

Я дал ему третий шпангоут от носа — самый простой, почти прямой, — и он чертил его два часа, и начертил плохо, и сам это увидел раньше меня, и стёр, и начертил заново. Второй раз вышел хорошо.

Я его не похвалил. Я сказал, что четвёртый тоже за ним, и это, по-моему, он понял правильно.

А когда я свёл первые шестнадцать и отошёл от плаза, пришла строчка, которой я не ждал.

'Разбивка корпуса в натуральную величину: выполнена. Погрешность в пределах допустимой.

Опыт зачислен в основную ветвь профессии'.

Ни уровня, ни навыка, ни процента — одна строчка про то, что опыт зачислен туда, куда мне три месяца отказывались его зачислять. Я простоял над своим меловым плазом дольше, чем простоял бы над уровнем.

— Это чего? — спросил Кларк, подойдя сзади и глядя на пустой камень.

— Ничего. Я просто постоял.

— Ну постойте, — сказал Кларк и ушёл.

Шпангоуты, к слову, оказались не совсем такими, как я думал.

Я их четыре месяца считал симметричными — а они не были. Правый борт у этого брига был на три четверти дюйма полнее левого в районе миделя, и это не перекос от удара и не просадка: это так его построили. Шесть лет на камнях и шторм тут были ни при чём.

Я эту разницу нашёл на седьмой день и просидел над ней вечер.

Сначала я, конечно, решил, что ошибся в промере. Перемерил — та же. Перемерил шнуром другой длины, с другого конца и в другое время дня — та же. Прошёл по всем шестнадцати шпангоутам и обнаружил, что разница есть у одиннадцати из них, что она везде в одну сторону и что она плавно сходит на нет к носу и к корме.

Случайная кривизна так себя не ведёт. Случайная кривизна скачет. А эта шла ровно, как идёт то, что сделано одной рукой по одной ошибке, повторённой шестнадцать раз подряд.

Где-то в этом мире шесть лет назад жил человек, который разбивал этот корпус и у которого была своя привычка руки, и привычку эту я теперь держал под ладонью.

У меня было два пути: выровнять по среднему — и получить обводы, которые я придумал сам, или оставить как есть — и получить корабль, который слегка кривой и который построил человек, умерший неизвестно когда.

Я оставил как есть. Объяснить это я тогда не смог бы. Сейчас могу: эти три четверти дюйма шесть лет держали воду. Моё среднее не держало ничего и никогда.

А на одиннадцатый день, когда я свёл все три проекции и начал проверять, сходятся ли точки, я упёрся в то, ради чего, в общем, и была вся эта затея.

Я собирался удлинить корпус. Не на палец и не на фут — на двадцать два фута, с сорока до шестидесяти двух, вставкой в середину, и чтобы из брига вышел барк. Я это придумал ещё летом, на песке у форта, и четыре месяца носил в голове как решённое.

На плазе это не сошлось. Я врезал вставку в бок — на бумаге, точнее на извёстке, — просто раздвинул мидель на двадцать два фута и продолжил линии. Киль продолжился, борт продолжился, палуба продолжилась.

А полуширота и корпус не продолжились никуда.

Потому что корабль — не колбаса. У него ширина связана с длиной, длина с осадкой, осадка с парусностью, а обводы на миделе — с обводами в носу и корме, и если ты вставляешь в середину двадцать два фута прямой вставки, то получаешь не барк, а сарай, который на первой же волне будет ломаться ровно там, где кончается вставка.

Я сидел на своём белом плазе, смотрел на три проекции, которые не сходились в двадцати шести точках, и очень отчётливо понимал одну простую вещь.

Я собирался всю зиму решать задачу, которую не умею ставить.

— Кларк, — сказал я вечером. — Ты когда-нибудь видел, чтобы корабль удлиняли?

— Видел, — сказал Кларк. — Два раза.

— И как?

— Один раз хорошо, — сказал Кларк. — А второй раз он потом переломился.