Смола и бумага - Cinder

А чего я не знал — так это того, в каком порядке их чертят, с чего начинают, чем проверяют и что делать, когда они не сошлись. Знание из книжки устроено так: оно отвечает на вопрос «что это такое» и молчит на вопрос «как это делают». Между этими двумя вопросами лежит примерно вся разница между мной и человеком, который три года ходил в учениках на настоящей верфи.

Поэтому я начал с самого честного, что мог придумать.

Я взял доску, написал на ней «Чего я не знаю» и за вечер выписал туда одиннадцать пунктов.

Площадку мы расчищали четыре дня. Верхняя часть террасы, та, что выше воротных гнёзд, оказалась больше, чем я думал: шагов тридцать на двенадцать, ровная, с еле заметным уклоном к воде, упирающаяся в стенку с двумя нишами. Кустарник мы с неё свели ещё в октябре, но остался слой земли, нанесённой за двести лет, и вот его-то мы и снимали.

Снимали лопатами, потом мётлами, потом водой. И на третий день, когда смыли последнее, под землёй открылся не просто камень.

Камень был белый. Не известняк — известняк там серый, в прожилках. Поверх камня лежал тонкий слой чего-то твёрдого, гладкого и белого, местами сбитого до основания, местами целого, и когда Генри поскрёб его ножом, он дал ту самую характерную меловую пыль.

— Извёстка, — сказал Кларк, растерев её между пальцами. — Старая. Хорошая.

Я сел на корточки. Я сидел на корточках, наверное, минуту, и за эту минуту у меня в голове сошлись две вещи, которые до того лежали отдельно и не складывались.

Первая: на этом острове нет ничего, кроме известняка, и «Мера» жгла тут известь, и жгла её много — больше, чем нужно на раствор, а строить тут было особо нечего.

Вторая: углём по серому камню чертить нельзя. Линия будет видна плохо, через день её затопчут, после дождя её не станет совсем.

А по белому — можно. Они белили плаз. Они жгли свой камень, гасили его, мазали им эту площадку и получали ровный белый пол длиной в тридцать шагов, на котором чёрная угольная линия видна с другого конца и держится, пока её не смоют нарочно.

Я встал и пошёл вдоль площадки, и прошёл её всю от стенки до воротных гнёзд, и смотрел уже не на мусор, а на то, что под ним.

Линии были. Я их не заметил сразу: я искал не их. Под слоем грязи, въевшейся в известь, под пятнами и выбоинами, по всей площадке шли следы — не угольные, уголь за двести лет не держится, а процарапанные. Кто-то вёл по сырой извёстке острым, и линия врезалась в неё и осталась.

Я позвал всех. Мы ползали по этой площадке на коленях до темноты, с водой и тряпками, промывая её по пяди, и к вечеру у нас проступило вот что.

Длинная плавная кривая через всю площадку, с перегибом ближе к одному концу.

Поперёк неё — короткие прямые, через равные промежутки, штук двадцать с лишним, и у каждой на конце стояла отметка: не цифра, а короткая зарубка в виде птичьей лапки, где лапок было от одной до пяти.

И в стороне, у самой стенки с нишами, отдельно — веер кривых, выходящих из одной точки и расходящихся наружу.

Я стоял над этим веером, и у меня тряслись руки. Это был плаз. Это был настоящий, полный, разбитый по всем правилам плаз корабля, вычерченный на этой площадке неизвестно сколько лет назад людьми, от которых не осталось ни имени, ни могилы, и который пролежал под землёй ровно до того дня, когда сюда пришёл человек, способный его прочитать.

И он был больше моего. Вот это я понял по длинной кривой, и понял сразу, и от этого мне стало смешно и обидно одновременно. Киль на их плазе шёл почти во всю площадку — футов на шестьдесят пять, а то и семьдесят. Мой был сорок.

— Мастер, — сказал Кларк. — Это что?

— Это их корабль.

— Какой?

— Не знаю, — сказал я. — Но он был больше.

Дальше все заговорили разом, и я минут десять не вмешивался, потому что слушать это было интереснее, чем говорить.

— А чего они его тут бросили? — спросил Дрю.

— Может, не бросили. Может, построили и ушли.

— Так корабль-то где?

Вот на это никто не ответил, и это был, если разобраться, самый неприятный вопрос из всех, какие в тот день задавали.

— Мастер, — сказал Сэм. — А вы по этому можете понять, какой он был?

— Длинный. Шире моего. И вот тут, — я показал на перегиб кривой у дальнего конца, — у него корма была не такая, как я вообще в этом мире видел.

— А какая?

— Не знаю, — сказал я. — Я такой не видел.

Уилл в это время ползал на четвереньках у веера шпангоутов и вдруг объявил на всю площадку, что тут буквы.

Букв не было. Были те же птичьи лапки, по одной, по две и по три, и Уилл, который и своих-то букв знал десяток, принял их за письмо. Я ему объяснил, что это номера, что лапками считали шпангоуты и что считать ими удобнее, чем цифрами, если ты чертишь углём на извёстке и у тебя грязные руки.

— Вот как у меня, — сказал Ливси с большим удовлетворением и показал всем свою палку.

А ночью я понял, в чём беда. Беда была простая и совершенно неизбежная, и я её сообразил, лёжа в нише и глядя в чужой каменный потолок.

Чтобы разбить свой плаз, мне нужна белая площадка. Чтобы получить белую площадку, мне нужно её побелить.

Их чертёж под побелкой исчезнет. Я лежал и честно перебирал варианты, и вариантов было четыре, и три из них были плохие.

Чертить рядом. Площадка одна, другой ровной поверхности в тридцать шагов на острове нет, а вырубить новую — это месяцы.

Чертить поверх, не белив. По грязной серой извёстке с чужими процарапанными линиями, которые