Смола и бумага - Cinder
Думал я три дня.
Это были отвратительные три дня, и я их помню плохо: они все слились в один. Я с утра приходил на плаз, садился на пятки и чертил, и каждый вариант был хуже предыдущего. Я пробовал делать вставку не прямой, а слегка выпуклой — получалось брюхо. Я пробовал развести её на две по одиннадцать футов в разных местах — получалось два перелома вместо одного. Я пробовал вставить её не в мидель, а ближе к корме — получалось то, на что Сэм потом посмотрел бы и сказал одно слово.
На третий вечер я дошёл до того, что всерьёз прикидывал, нельзя ли оставить сорок футов и сделать трёхмачтовый кораблик размером с большую лодку, и вот тут мне стало себя жалко, и я пошёл спать.
А придумал я на четвёртый день, и придумал, как всегда, не в тот момент, когда думал.
Я размечал клетки под новые шпангоуты и в какой-то момент поймал себя на том, что ставлю их через равные промежутки.
А почему через равные?
Вот с этого вопроса, заданного от усталости, всё и пошло.
Я не вставляю кусок. Я растягиваю корпус целиком — но растягиваю не одинаково. В середине, на миделе, где борт почти прямой, я могу раздвинуть шпангоуты сильно: там кривизна маленькая, и лишний фут её почти не меняет. А к носу и к корме, где обводы крутые, я раздвигаю всё меньше и меньше, и у самых штевней не раздвигаю вообще.
Тогда перелома не будет нигде, ни в одном сечении. Будет та же кривая, только более пологая.
Проверял я это два дня. Проверка была нудная и при этом совершенно прекрасная. Я взял каждую из своих точек на полушироте, пересчитал её новое место по тому же закону — больше в середине, меньше к оконечностям, — и нанёс заново, и так триста восемьдесят раз. Потом провёл по новым точкам гибкую рейку и посмотрел вдоль неё, лёжа щекой на извёстке.
Кривая шла плавно. Нигде не было ни горба, ни ямы, ни той подлой едва заметной волны, которая на чертеже выглядит как ничего, а на готовом корпусе видна с берега любому. Кривые сходились с боком в двадцати четырёх случаях из двадцати шести, и это было больше, чем я смел надеяться.
Два оставшихся я подправил рукой, и это, если честно, и есть судостроение.
На радостях я побежал к Сэму.
Сэм выслушал меня очень внимательно, посмотрел на плаз, попросил показать, где у меня будет мидель, где грузовая ватерлиния и где мачты, — и задал два вопроса, после которых мне стало нехорошо.
— Какая у него будет ширина?
— Шестнадцать футов.
— А длина теперь?
— Шестьдесят два.
Сэм помолчал.
— Мастер, — сказал он. — Я не чертёжник. Я боцман. Я вам скажу по-простому, а вы сами считайте. Был он сорок на шестнадцать — это крепкий короткий кораблик, валкий не был, в свежую погоду я бы на нём пошёл. Станет шестьдесят два на шестнадцать — это щепка. Он у вас будет лежать на борту от первого же порыва.
— Он станет длиннее. Длинные ходят лучше.
— Длинные ходят быстрее, — поправил Сэм. — И валятся охотнее. Остойчивость от ширины, Мастер, а не от длины. Вы ему прибавили двадцать два фута парусов и ни дюйма борта.
Вот этого я не посчитал.
И дело было не в том, что я забыл формулу или не умел считать парусность: формулу я как раз помнил, и даже примерно знал, что остойчивость зависит от ширины куда сильнее, чем от чего-либо другого. Дело было в том, что я считал корпус, а корабль состоит не только из корпуса, и всё, что выше палубы, в моей голове проходило по разряду «потом разберёмся», — потому что до «потом» было полгода работы, потому что рангоут я собирался ставить последним, и потому что человек, который пять месяцев думает о шпангоутах, незаметно для себя начинает считать шпангоуты целью.
А Сэм двадцать два года ходил на том, что получается, когда кто-то вроде меня увлёкся.
Я считал обводы, водоизмещение, разнос стыков, прочность вставки — всё, что в книжке называется корпусом. А то, что к длинному корпусу придётся ставить и больше парусов, и что эти паруса будут его класть, я в голове не держал вообще.
— Балласт, — сказал я.
— Балласт, — согласился Сэм. — Можно. Камня у вас гора. Накидаете внутрь тонн восемь — он встанет ровнее. И сядет глубже. И потеряет весь груз, ради которого вы его удлиняете.
Я сидел на плазе и смотрел на свои двадцать шесть сошедшихся точек, на плавные кривые, на закон растяжения, который я вывел сам и которым до сих пор горжусь, и очень отчётливо понимал, что всё это построено на числе, которое я взял с потолка в июле, лёжа на песке у форта и глядя на обгорелые шпангоуты. Шестьдесят два фута. Я его тогда не считал — я его почувствовал. Оно мне понравилось.
Красивые были точки, и стояли они под красивой кривой, и держалась вся эта красота на ощущении полугодовой давности.
Считал я четыре дня, и считал честно, и перепробовал всё.
Четыре дня — это, если смотреть со стороны, человек, который сидит на белом камне и пишет углём столбики. А изнутри это выглядит иначе: каждый столбик начинается с надежды и кончается тем, что ты сам же его и перечёркиваешь, и к вечеру у тебя вокруг двенадцать перечёркнутых столбиков, и ты точно знаешь двенадцать способов, которыми нельзя.
Расширить корпус нельзя: шестнадцать шпангоутов уже стоят, и перестраивать их — это выбросить всё, что у меня есть, и начать с нуля, а начать с нуля я не могу: у меня нет леса на новый набор.