Первый секретарь - Григорий Ясинский

Минуту назад я всё бы отдал за врача. Теперь боялся, что он начнёт расспрашивать меня, а я отвечу что-то совсем не то. Например, пожалуюсь на сердце и попрошу вернуть свой дорогой смартфон, чтобы успокоить дочь. В присутствии человека, умершего за сорок с лишним лет до моего сердечного приступа, говорить про мобильную связь, наверно, все же не стоит.

— Прямо и налево, — сказал Брежнев. — Только далеко не уходи.

Когда он произнёс «налево», вспомнилась узкая комната с кушеткой и выключатель, который приходилось нажимать дважды. Я прежде здесь не бывал. У Сапрыкина для гостей сняли государственную дачу, до сегодняшнего дня я вообще не знал, что её теперь сдают по знакомству.

Знакомств у Сапрыкина по его легкости характера для нашей трудной службы было много.

В коридоре навстречу вышел мужчина в тёмном костюме.

— Владимир Ефимович, Александр Николаевич на проводе. Сказал, будет ждать.

«Владимир Ефимович?»

Из всех знакомых мне людей так звали только Семичастного, когда-то председателя КГБ СССР.

Молодого, тёмноволосого, пришедшего на этот пост после Шелепина. Александра Николаевича.

«Тогда все пока понятно складывается, председатель КГБ вполне может разговаривать с самим Брежневым, Леонидом Ильичом, — решил я. — Даже должен с ним часто общаться».

«Наверно, мне позвонил сейчас именно он, мой предшественник», — быстро догадался я.

Если мне сейчас все снилось, то меня будить пока никто не собирался. События начали двигаться все быстрее.

Телефон правительственной связи стоял в маленьком кабинете рядом с другими телефонами, трубка была снята и лежала на скатерти. За стеклом книжного шкафа отражалось незнакомое тёмноволосое лицо, я даже на секунду задержался, увидев, как оно повернулось вместе со мной.

— Слушаю, — спросил вдруг севшим голосом, поднимая тяжелую трубку.

— Ну, наконец-то. У тебя в приёмной сказали, что у Леонида Ильича, здесь говорят — отошёл. Ты с ним уже закончил?

Голос был резковатый, нетерпеливый. Александр Николаевич Шелепин. В прежней жизни я слушал запись его выступления, но узнал бы сейчас разве что после подсказки. Хорошо, что она уже случилась.

— Ещё нет.

— Тогда я тебя сегодня не жду. Мне через двадцать минут уезжать. Завтра с утра позвоню. Или у тебя что-то срочное?

Я посмотрел на перекидной календарь возле телефона. Воскресенье, 12 июля 1964 года.

Ровно три месяца до хорошо памятного мне пленума, когда сняли Хрущева. Его окончательно сняли 14 октября, но пленум начали именно 12 числа, еще без него самого, он прилетел только 13-го. Когда все бунтовщики уже сплотились и выступали против Первого секретаря единым сплоченным фронтом. И мой носитель в том перевороте очень активно поучаствовал вместе с Шелепиным.

Потом получили каждый свое, потому что так и не стали людьми Брежнева. Ничего страшного с нами обоими не случилось, но от нас больше уже ничего серьезного не зависело.

— Лучше сегодня увидимся. Я к вечеру буду в Комитете, оттуда позвоню. Не по телефону же пересказывать, о чём здесь говорили, — решил я сразу же переговорить с Шелепиным на самую важную сейчас тему.

Важнее теперь для меня с ним просто не может быть больше ничего, как подсказывает мне знание будущего.

— Хорошо. И передай Леониду Ильичу, что с проверкой я уже разобрался. Ему доложили старую историю, — слышу я неожиданно в телефонной трубке.

— Какую проверку? — не понял я, успев тут же догадаться, что откровенно сглупил.

— Из-за которой он тебя сегодня дёрнул. Вчера же говорили. Напиши, говорит, Александру, попроси поосторожнее. Комиссия наша должна была посмотреть, почему зерно после урожая девать некуда. Третий год одни обещания, что элеватор строим, достроим, вот-вот сдадим. Теперь нас же и обвинили, что мы уборке мешаем.

Пока Шелепин жаловался, я вдруг вспомнил его у окна, с листом в руке. Вчера он сердился из-за той же отменённой поездки. Проверяющих из партийно-государственного контроля ждали в области на прошлой неделе, а местное начальство всё ещё жаловалось, что людей пугают накануне уборки.

Я даже слышал свой ответ: «Они теперь до зимы будут на вас ссылаться. Что ни случится, вы будете виноваты».

Я знал, что лист принёс заместитель Шелепина, знал, почему Саша сердится. Самого себя в этом кабинете тоже помнил. Не мог только понять, как у меня в голове появился вчерашний день, которого я даже не проживал.

— Володя?

— Передам. А ему сообщили, что отменили? — принял я правила игры.

— Конечно. Теперь ещё ты скажешь, чтобы уж наверняка. Что у тебя с голосом?

— Водой поперхнулся, — теперь быстро нашелся я.

— Ты поешь там, пока есть возможность. Леонид Ильич голодным никого не отпускает. Тоня звонила, тебя искала. Я сказал, что к вечеру освободишься, — услышал я в трубке про часть своей новой жизни.

Сердце снова дало себе знать внезапным толчком, про эту часть я почти ничего не знал. Теперь придется вживаться в нее тоже, если я сейчас сдам экзамен в разговоре с Брежневым и потом продолжу сдавать в Комитете.

«Спасительно отмолчаться нигде не получится», — уже понимаю я.

От имени Тони вспомнилось совсем другое, симпатичная женщина у зеркала застёгивает серьгу, я стою за её спиной и тороплю, хотя опаздываю сам. Раздражение было привычным, домашним и таким чужим для меня, что я невольно отодвинул трубку.

— Ладно, тогда вечером, — сказал Шелепин. — Только Тоне сам позвони. Я ей за тебя уже два раза обещал.

Он отключился. Со стола исчезли какие-то бумаги, мужчина из коридора успел забрать их, прежде чем оставить меня здесь одного.

Ни имени, ни должности этого человека в памяти не нашлось.

В умывальной я наконец увидел себя без искажающего книжного стекла. Семичастного хорошо помнил по фотографиям — молодого среди старших, с тяжеловатым подбородком и чуть припухшими губами. Сорок лет. В КГБ он пришёл не снизу, его поставили во главе Комитета после Шелепина. Кадровый комсомольский работник, которому доверили государственную безопасность огромной страны.

Это политика самого Хрущева, жестко не доверявшего выходцам из комитета и ставившего своих выдвиженцев на все возможные посты. Только с армией было не так просто, там уже своя кастовая система имелась, приходилось менять одного маршала на другого.

«Вот Жукова сменил на Василевского, только это ему никак не помогло. Просто слишком велся на неприкрытую лесть, поэтому и оказался там, где оказался», — вспомнил я.

Я был в прошлой жизни полковником ФСБ. Шестьдесят лет, служба в нескольких управлениях, последние годы