Первый секретарь - Григорий Ясинский

Он перечислил их, как знакомых людей, которым предстояло позвонить, и от этого мне стало не по себе сильнее, чем от его лица. Подгорный. Микоян. Суслов. Для Брежнева они уже были только привычными, раздражёнными собеседниками со своими текущими делами и привычками. Я хорошо знал, кто кем станет, кого снимут, и кто сколько проживёт. Зато только он сейчас знал, что каждый из них сказал ему вчера и с чем уже согласился.

«Только про Микояна я не уверен, что у Брежнева договорено. Он же до самого конца внешне поддерживал Хрущева, хотя явно слил его поручение переговорить с недовольными, — снова вспоминаю я. — Да, поддерживал, но не помог опальному секретарю, потому что почувствовал общий настрой».

— С Александром я сегодня увижусь. Объясню, о чём мы договорились. За себя могу сказать — в этом деле на меня рассчитывай, — решаю я сказать главное.

— И Николай Викторович может рассчитывать? Он ведь спросит, что у тебя на уме. Не обижайся, я тебя сегодня тоже не сразу понял, — продолжает настаивать Леонид Ильич.

Через несколько минут я уеду, а Брежнев начнёт поминутно вспоминать, когда именно Володе стало плохо и что он после этого говорил.

— Скажи, что мы договорились. Но пусть сам позвонит. Мне нужно услышать его, ему — меня. Иначе опять будем объясняться через тебя, — не соглашаюсь я все оставить за своей спиной.

— Хорошо. Только ты учти, разговоров будет много, и не все приятные. Начнут про Александра говорить — не горячись. Пусть закончат, потом спокойно ответишь. Он сам так не умеет, хоть ты попробуй, — предупреждает меня Брежнев, опять акцентируя внимание на нетерпимости Шелепина.

«Да, это реально слабое место у Саши, — тоже уверен я. — Как потом оказалось у очень на него похожего Романова, тоже патологически не терпевшего лентяев и бестолковых работников. Поэтому проигравшему выбор сначала Андропову, дальше Черненко, а потом уже ставленнику Андропова Горбачеву».

— Постараюсь. Мне тоже не всё нравится, но я ведь тебя выслушал.

— Вот теперь можно поесть, — сказал он. — А то ты одну капусту пожевал и сидишь голодный. Попросить ещё?

— Не надо, спасибо. Мне ещё с Александром встречаться, а ты сейчас закажешь обильный обед и начнёшь жаловаться, что мы на работе не едим. И как после него не лечь поспать? — не соглашаюсь я дожидаться обеда.

— Так поешь, и жаловаться не буду. Машину я велел пока не подавать. Ты пять минут назад на ногах не стоял, теперь у тебя неотложные дела появились, — опять все правильно говорит Леонид Ильич.

Дела у меня на самом деле неотложные, тут я с Леонидом Ильичем не спорю.

Когда женщина вернулась с крепко заваренным чаем, Брежнев подробно расспросил её о сыне: приехал ли, как надолго, привёз ли детей. Сына он помнил даже по имени и знал, что тот собирался менять работу. Женщина сперва отвечала коротко, но на вопрос о работе сама подошла поближе.

Он спросил, кто посоветовал перевод, потом заметил, что на новом месте хотя бы общежитие нужно заранее посмотреть. Она пожаловалась на невестку, которая торопит мужа. Он весело рассмеялся: это, мол, пусть уже сами разбираются.

«Ну, ведь хороший и очень обаятельный человек, помнит детей своей прислуги по именам, очень сложно такому отказать», — смотрю я сейчас на Леонида Ильича со стороны.

Брежнев проводил меня даже до машины, чтобы все еще раз обговорить.

«Хочет еще основательнее донести свое единственно правильное мнение. Ведь мы с Шелепиным с ним обычно не спорили по поводу переворота», — догадался я. — Но сейчас его мои слова явно насторожили, поэтому хочет все же окончательно дожать председателя Комитета?'

У машины меня ждал водитель, я узнал его лицо и вспомнил, как утром сердился на него за опоздание. Вот только на его имени память напрочь остановилась. Это заметно раздражало, чужая обида нашлась сразу, самое простое — все равно нет. Если я буду постоянно не узнавать людей, моя пока блестящая карьера долго не продлится.

Брежнев жестом отправил его в машину, высунувшемуся с переднего сидения охраннику махнул рукой оставаться на месте. Есть еще слова, которые он хочет мне произнести наедине, что-то он все же почувствовал по моему поведению, что есть какая-то недоговоренность.

«Очень все же Леонид Ильич чуткий человек, даже слишком», — признал я, приготовившись внимательно слушать.

— Николаю Викторовичу скажу, чтобы позвонил тебе сам, — сказал Брежнев. — Пусть он и остальные объяснят, чего хотят. Только не откладывай встречи, раз уж сам настоял на разговоре с каждым.

— Не отложу, Леонид Ильич. Если вечером будет искать, я в Комитете, — пообещал сам.

— Только ты ему не отвечай, как мне сегодня. Сидит, смотрит молча, вспоминает что-то. Человек решит, что ты уже на него справку собираешь, — теперь Брежнев заботится уже о том, чтобы у нас правильно состоялся разговор с Подгорным.

Который совсем не Леонид Ильич по части убеждения, скорее его полный антипод.

Они с Подгорным основные организаторы переворота, хотя тоже доверенные и приближенные люди Никиты Сергеевича. Как и мы все с Шелепиным, Полянским, Шелестом, Мироновым…

Суслов, Микоян, Шверник в Президиуме остались из старой сталинской гвардии, все трое люди себе на уме. Козлов и Куусинен уже выбыли из борьбы, Воронов — принципиальный противник Брежнева. Кириленко — днепропетровский, что тоже понятно.

Я чуть было не ответил: «Надо будет — соберу», но удержался все-таки от демонстрации лишних сейчас слов.

Ведь совсем не то время за окном, чтобы кого-то пугать излишне смелыми словами. Сейчас нужно везде заходить на кошачьих лапках, чтобы никого не спугнуть раньше времени. Ставки слишком высоки, чтобы позволить себе обидные слова в чей-то адрес или продемонстрировать явное пренебрежение к кому-то из начинающих заговорщиков.

«Но и на шею себе никого нельзя пускать, в непростое время многие захотят туда залезть, чтобы в случае неудачи заговора прикрыться председателем Комитета», — хорошо понимаю я.

— Постараюсь его не пугать, — сказал я.

— И Александру тоже не говори, что мы тут на него жаловались.