Первый секретарь - Григорий Ясинский
— Кто тебе сказал про завтра? Пока никакого завтра нет. Мы ещё сами не решили, — недовольно буркнул Брежнев.
«Да, даты еще нет никакой, однако неделю назад вы с Подгорным на отдыхе в Крыму уже обработали Шелеста и уговорили его сдать своего покровителя. Он потом будет очень жалеть, что пошел у вас на поводу, когда получит по рукам за свой украинский национализм, но будет уже поздно», — вспоминаю я знакомые события, о которых точно знаю.
Шелест родился в Харьковской области, где все и всегда говорили по-русски, но вдруг начал предлагать обучение в ВУЗАХ Харькова вести на украинском.
«Кто и когда из скрытых бандеровцев настолько ловко обработал Первого секретаря УССР? Вот это серьезный вопрос и я им займусь обязательно», — решаю я заранее про себя.
— Тем более. Пусть каждый сам мне скажет, что уже решил. Я не стану спрашивать, какую должность ему обещали, — тоже примирительно говорю сам.
— Не станешь, — повторил Брежнев. — Только он сам расскажет, особенно если не обещали. Ты этих разговоров ещё не наслушался. Я вчера одному объяснял, что мы пока не о нём говорим. Так он обиделся тут же, как же не обо мне, если я тоже участвую?
— Значит, мне лучше узнать об этом до того, как я за него поручусь, — вынес я итог, который мне нужно обязательно отстаивать.
Прежде Брежнев сам объяснял этим людям, на что можно рассчитывать с моей стороны. Теперь я просил его устроить нам разговор без посредников. Разговор без посредников, только наедине, мне очень нужен, чтобы не пропустить Брежнева к власти. Отказ в подобных разговорах пришлось бы как-то понятно объяснять, но и соглашаться он не спешит.
— С Николаем Викторовичем я поговорю, — сказал он наконец. — Только без ваших привычек. Не надо, чтобы человек после встречи с тобой вспоминал, не сказал ли чего лишнего. И мне потом сообщи, о чём договорились. Я не хочу узнавать итоги разговора через третьих людей.
— Сообщу. И ещё одно тогда, если речь пойдёт об охране или о распоряжениях моим людям, сначала обращайтесь ко мне. Я должен знать, что именно от них требуют, — вспоминаю я разные движения со стороны заговорщиков с охраной Хрущева накануне его большого отпуска.
«Чтобы поменять охрану через пару месяцев, по имеющейся процедуре заниматься подобным делом нужно очень плотно уже сейчас, — правильно понимаю я. — Правда, личная охрана никак не помогла Хрущеву, он к ней просто не обращался. Тут заговорщики зря опасаются, но их страх можно правильно использовать».
— А к кому же ещё? Ты председатель, с тебя и спросят. По этой части можешь не беспокоиться, я без тебя ничего предпринимать не собираюсь, — уверенно пообещал мне Брежнев.
Какое-то время мы помолчали, каждый о своем.
— Тебе и правда лучше? — обеспокоенно спросил он. — А то договоримся обо всём, а ты потом скажешь, ничего не помню, я больной был.
— Лучше. Только ты меня теперь ещё и за Александра просишь отвечать. С ним я поговорю, но обещать, что он завтра станет покладистым, не могу, — я тоже уже понимаю, чего не стоит никогда обещать.
Шелепин хочет ответственности для всех плохих работников, особенно для партийных. Только при Брежневе про нее совсем забудут, поэтому передовое советское общество настолько быстро прогниет и разрушится. Здесь получаются два никак несовместимых требования, поэтому номенклатура инстинктивно тянется к Леониду Ильичу за спокойной жизнью и почти полной безнаказанностью.
Я хорошо знаю, чем закончится эпоха Брежнева, все в СССР разложится полностью за восемнадцать лет его правления, спасать будет уже нечего.
«Сейчас тот самый момент, когда можно повернуть историю СССР по совсем другому пути. После избрания Брежнева ничего уже будет не изменить, — сейчас я думаю искренне именно так. — В политических интригах и умению аккумулировать власть он обыграет нас с Шелепиным в одни ворота. Второго шанса у нас с „Железным Шуриком“ точно не будет. Пока все они боятся гнева Хрущева и заметно опасаются Комитета, чем нужно обязательно воспользоваться».
— Покладистым не надо работать. Пусть хотя бы выслушает, прежде чем объяснять, почему человек неправ. Я ведь не прошу его проверки отменять. Он сам умеет напугать так, что никакой проверки уже не требуется, — сейчас Брежнев снова начинает свою уже немного надоевшую мне волынку, что все всегда можно понять и простить.
— А что после Никиты? Сейчас все недовольны им, поэтому ещё договариваются. Что будет, когда недовольные останутся, а Никиты уже не будет? — задал я правильный вопрос, уже входя в курс дела.
— И после него работать придётся. Я никаких иллюзий не строю, что все само собой пойдет. Мне вот сейчас с тобой приходится заново договариваться, хотя мы, вроде бы, давно обо всём поговорили. Ты думаешь, с другими проще?
— Я от разговора не отказываюсь. Хочу понимать, что мы им предлагаем, кроме отставки Никиты, — обозначил я свой интерес.
— Прежде всего дадим работать. Решение приняли — исполняем. Через неделю его не отменяем, людей с места на место без конца не гоняем. Ты сам разве от этого не устал? — тут у Брежнева имеется крайне крепкое основание для недовольства, которое он собирается возглавить, ведь менять работу и место жительства каждые три-пять лет всему партийному аппарату очень надоело.
Только вошел в курс дел на сталелитейном заводе или районе большого города, как тебя отправляют руководить отдаленным сельским районом. Совсем разная специфика и разные требования к знаниям и пониманию процесса. Ну, еще семьи рушатся из-за переезда, жены постоянно истерят, дети меняют школы, как будто родители у них военные.
— Устал тоже. Но у Александра своя работа. Сегодня мы человеку обещаем, что его больше не будут трогать, а завтра выяснится, что с него всё-таки нужно спросить за развал на его участке. И он опять придёт к тебе жаловаться, напоминать, что обещали, — я продуманно упоминаю про такую возможность самому Брежневу.
— А мы ему этого и не обещаем. Одно дело — спросить за работу, другое — вдруг жестко объявить, что он уже засиделся. Александр иногда ещё человека толком не знает, а уже уверен, что пора другого