Первый секретарь - Григорий Ясинский
«Дочь наверняка уже дозвонилась до гостей. Может быть, меня уже уложили на пол, а знакомый врач пытался запустить сердце», — я прислушался, ожидая услышать их голоса, как слышат сквозь сон работающий телевизор.
За стеной Брежнев кому-то объяснял, что не стоит торопить машину, что человек пока никуда не едет.
«Это он про меня», — догадался сам.
Почему сюда? Почему я попал именно в Семичастного? Я много читал о нём, но точно так же читал об Абакумове, Игнатьеве, Андропове. Не желал никого из них подменить. В последние секунды думал о дочери, которая слышит, как я задыхаюсь, и не понимает, что нужно делать.
Мне хотелось посидеть одному. Хотя бы десять минут, без обязанности немедленно отвечать на любые слова.
Только с веранды уже позвали уверенным голосом:
— Володя, чай остывает!
На моем месте уже стояли чай и пирожок. Женщина, приносившая воду, не уходила, пока я не сел. Видимо, Брежнев тоже не был уверен, что мы сегодня все же обойдемся без врача.
— Поел бы сначала, — сказал Брежнев. — Что у вас за привычка такая? Один на работу уехал без завтрака, другой весь день на одном чае пропадает. Потом сидят, красные лампочки перед глазами считают.
— У тебя так тоже бывает? — спросил я, чтобы что-то спросить.
— У меня жена следит, чтобы не было. Вчера при гостях отобрала третью котлету. Сказала, две съел — и хватит. Я ей говорю, хотя бы людей постеснялась, они сейчас решат, что ты меня дома не кормишь, — смеется Леонид Ильич.
Он рассказывал это, явно шутя, в сторону двери. Женщина улыбнулась и ушла, прикрыв за собой створку.
Я откусил пирожок, капуста была ещё тёплой, тесто прилипало к нёбу. Есть хотелось до неловкости сильно, будто чужое тело требовало вернуть ему пропущенный сегодня обед.
— Саша звонил, — сказал я. — Проверку отменили. Он просил передать.
— Знаю. Только товарищ, которому её отменили, мне сегодня полчаса объяснял, почему у них люди работать боятся, — недовольно произнес Брежнев.
— Кто боится, если проверять не будут? — переспросил я.
— Спросил бы его сам. Должность у человека такая, чтобы остальные боялись, а он мне жалуется, как маленький. Но и Александр тоже хорош. Направили, отозвали, через месяц опять направят. С ним бы поговорить сначала, узнать, что на месте происходит.
— С первым секретарём? — решил переспросить я на всякий случай.
— Хотя бы.
Я вспомнил Шелепина у окна. В том разговоре он называл фамилию областного начальника и говорил, что ждать его приглашения можно до следующей весны. Тогда мне это показалось справедливым. Сейчас я знал о деле лишь то, что успел рассказать сам Шелепин.
— Передам, — сказал я.
— Не надо передавать, я сам ему сказал. А он мне начал объяснять, что есть решение и товарищи обязаны. Будто я предлагаю решения не исполнять.
Брежнев ещё сердился и говорил на самом деле противоположные вещи, ведь предлагал отменить уже назначенную проверку, но все равно следил, доел ли я. Сейчас он не бронзовая голова из моего детства. Я помнил портреты над сценой, голос из телевизора, взрослых, которые рассказывали о нём смешные анекдоты, предварительно закрыв дверь в кухню.
Он не торопил меня отвечать, пока я медленно ел. У меня бывали начальники, которые в такой ситуации расспросили бы о здоровье и продолжили диктовать поручения, даже не дожидаясь конца ответа.
Брежнев таким не был, он был живым и сочувствующим, что меня уже подкупало.
— Ладно, — сказал он. — Теперь ты мне объясни, как быть с Александром. Я с ним разговариваю, вроде все понимает. Через два дня встречается с человеком и опять начинает — здесь не выполняют, там нужно спросить, этих давно пора заменить. Только человек потом приходит ко мне. Леонид Ильич, говорит мне, вы нас к чему зовёте? Мы от одного устали, а Александр нам уже обещает точно такого же другого.
Из всего сказанного яснее прочего было «вы нас к чему зовёте». Пришлось попросить его повторить последнюю фразу — я пропустил её, пытаясь соотнести услышанное с датой на календаре.
Хрущёва ещё только собирались снимать.
Четырнадцатого октября Хрущёва снимут, Брежнев станет Первым секретарём. В мае шестьдесят седьмого Семичастного уберут в Киев на хорошую номенклатурную должность, а на Лубянку придёт Андропов. Здесь до этого оставалось почти три года, поэтому Леонид Ильич пока мягко уговаривал меня помочь ему.
Даты из прошлого в моей голове вспоминались легко. С сегодняшним днём все было гораздо хуже.
«Андропова нельзя пропускать на мое место, он приведет потом Горбачева, они вместе развалят великую страну», — уже знаю я.
Вернулся другой разговор, в другом месте. Леонид Ильич сидел боком к столу и спрашивал, не хочет ли Александр слишком многого сразу. Я отвечал, что Саше приписывают лишнее, что он понимает обстановку и сейчас поддержит Леонида Ильича. Сам я тоже тогда его поддерживал. Сомнения у меня были, но совсем другого рода, успеют ли договориться со всеми, не струсит ли кто-нибудь настолько, что бросится докладывать Никите Сергеевичу, не проговорится ли раньше времени. Про альтернативу Брежневу сомнений не было.
Семичастный искренне считал Брежнева подходящим временным Первым Секретарём. Я помнил, чем это кончилось, только чувство доверия к нему никуда не исчезало. Сейчас Леонид Ильич ждал ответа, поэтому мне хотелось объяснить ему, что с Сашей всё будет в порядке.
«Но серьезный вопрос уже возник, ведь Брежнев хорошо понимает, что не сработается с Шелепиным, когда станет Первым, — теперь уверен я. — Нам с Сашей нет никакого смысла ему помогать, но и как-то противодействовать тоже нет, если у нас не будет своей кандидатуры на место Первого секретаря».
— Вчера опять при всех, — продолжил Леонид Ильич, не дождавшись меня. — Скажи мне, зачем? Вопрос решён, я сам согласился, что надо сосредоточиться только на работе в ЦК. Так дай мне сказать, что сделано. Нет, ещё нужно объяснить товарищам, почему я за всё отвечаю и все равно нигде не успеваю.
Теперь вспомнился июльский пленум ЦК КПСС. Его освободили от обязанностей председателя Президиума Верховного Совета, сняв